Голод и его влияние на быт народа

В. Лешков

Древнейший, простой до грубости быт народа обозна­чается тем, что чаша общественного бедствия испивается до дна. В политическом отношении полная покорность врагу и потеря земли, без всякого смягчения уступок пе­реговорами или условиями; в физическом — беспрепятст­венное действие внешней природы, — в виде заразы, до истощения миазма, — в виде пожара, до уничтожения последнего бревна, — и в виде голода, до истребления всех, кого не сохранит случай до более урожайного года. История общественных несчастий есть также свидетельство о степени, которую занимает народ в образовании, — есть также история образования народа. Что говорят наши ле­тописи о голодах, неурожаях и мерах против этих бедст­вий в древней России?

Первое летописное известие о голоде в России встре­чается под 1024 годом…

В 1024 году, по рассказу летописца, в Суздальской области народ умирал с голоду, волновался и производил мятежи. И вот встают, говорит летопись, волхвы, или ку­десники, в Суздале и раздувают пламя. Они ходят с места на место и доказывают, что виною голода известные им люди, а именно: старые женщины и бесполезная, старая прислуга, чадь, или челядь. Нельзя не видеть в этом нового доказательства, что голода случались и до 1024 года и что против них имела древняя языческая Россия свои средст­ва, свою политику, свою политическую экономию. По правилам этой экономии, все слабое, физически беспо­лезное для общества, при недостатке продовольствия, ли­шалось права делить жизнь с лицами физически сильными и для общества полезными, и должно было уступить им свое место в жизни. Такое исключительное право сильных на жизнь встречаем мы и в древнем Лациуме, где существовал общий закон избиения престарелых людей для того, чтоб остальные не нуждались в продовольствии.

У нас только во время сильного голода народ, обезум­ленный бедствием, увлекаемый волхвами, убивал старых женщин и рабов, говоря в свое оправдание, «яко си де­ржат гобино». В этих словах летописца — целая картина ужасов, произведенных страхом голодной смерти, так что, показав степень народного исступления, летописец не имел нужды распространяться о физических страдани­ях народа, тем более что ему предстояла в этом месте другая задача — рассказать про борьбу, в которую всту­пила с языческою теориею и языческою политикою тео­рия христианская, политика человеколюбия и здравого смысла.

Дороговизна 1228, которая продолжалась, по летопис­цу, около трех лет, была ничто в сравнении с событиями 1230и 1231 годов. […] Поговорив о других современных событиях, летописец продолжает: «Мы же на преднее възвратимся, на горкую и бедную память тоя весны. Что бо реши, или что глаголати о бывшей на нас от Бога казни? Яко инии простая чадь резаху люди живыя и ядяху; а инии мьртвая мяса и трупие обрезаюче ядяху, а друзии конину, псину, кошкы; нъ тех осочивше, тако творяще, овъих огньм изжгоша, а другых осекоша, иных извешаша; ини же мъх ядяху, ушь, сосну, кору липову, и лист ильм, кто что замысля; а инии паки злии человецы почаша добрых людии домы зажигати, кде чююче рожь, и тако разграбливахуть имение их». Трупы несчастных валяются повсю­ду. Поставили еще скудельницу, в которую положено умерших без числа; открыли новую, и ту наполнили тру­пами без числа. Но, вместо ожидаемого исправления, лю­ди делались хуже, говорит летописец. Не было милосер­дия, не стало сострадания. Брат не жалел брата, отец и мать делались равнодушными к судьбе своих детей, и со­сед соседу не уломляше хлеба. И, как бы во свидетельство возрастания гнева Божия с таким умножением грехов че­ловеческих, летописец продолжает далее: «И купляхом по гривне хлеб и по болшю, а ржи 1/4 часть кади купляхом по гривне серебра. И даяху отцы и матери дети свое одьрень, из хлеба, гостьм. Сеже горе бысть не в нашей земле во единой, но по всей области русьстей, кроме Кыева единого». И только летом 1231 «откры Бог милосердие свое на нас грешных, сотвори милость свою вскоре: прибегоша немцы из-за моря с житом и с мукою, и створиша много добра, а уже бяше при конци город сии» […].

Причиною этого страшного голода, полагает летопи­сец, ранний осенний мороз 1230, избивший озимь, так что уже следующею за тем зимою дороговизна сделалась чувствительною, тем более, что дороговизна установилась еще с 1228 г. И понятно, что к весне 1231 года должен был наступить опустошительный голод. На беду, недоста­ток был всеобщий, и подвозу на пространстве всего севе­ра ожидать было неоткуда; за исключением одного Киева, повсюду неурожай и голод. В Новегороде похоронено бы­ло 6530 трупов, не считая тех, которые зарыты в общей могиле, без числа; в Смоленске умерло до 32 тысяч. На­конец, голод довел иных до исступления, до зверства, до лютости. Отдадим, впрочем, справедливость нашим пред­кам. Эти случаи зверства и лютости, даже в такое полное отчаяния время, не оставались без наказания. Виновных жгли, рубили, вешали в то же время, как тела падших от голодной смерти с подобающею честию предавали погре­бению, хоть и в общих могилах, в скудельницах. И так живые имели право ожидать спасение от Бога. И вот на лето, с открывшеюся навигациею, «прибегоша немцы из-за моря», привезли хлеба и муки, и русские «ожиша».

О народном продовольствии в Древней России. М., 1845. С. 1, 4, 18, 19, 21.

Миниатюра: М.В. Нестеров. «Пустынник»

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс