Влияние иностранцев на Россию в годы смуты

С. Платонов

За годы смуты [иностранцы. — СИ.] настолько распро­странились по Московскому государству, что стали знако­мы каждому русскому. Какие бы чувства они ни возбуж­дали в православных людях, все-таки православные люди должны были уразуметь, что им без иностранцев вперед не прожить. Прежде всего, в многочисленных боевых столкновениях с вражескими отрядами русские убеди­лись, что их военное искусство стоит гораздо ниже, чем у «немцев», где оно обратилось в особое весьма разрабо­танное ремесло. При Василии Шуйском они впервые вос­пользовались наемными европейскими войсками, посред­ством простого найма, и постепенно пришли к убеждениго, что без таких войск вперед им воевать нельзя и что необходимо самим перенять у «немцев» их боевую техни­ку. Эта техника и представлялась наиболее важным пред­метом заимствования в первые годы после смуты. Но и другие продукты заморской техники влекли к себе внима­ние русских людей, привыкших в смутное время своими глазами наблюдать обиход иностранцев. По мере того, как Москва оправлялась от пережитых ею потрясений, она заявляла спрос на самые разнообразные предметы загра­ничного производства, от музыкальных инструментов и часов до металлических изделий тонкого производства и до аптекарских снадобий, неведомых на Руси.

[…] В двух отношениях это стороннее влияние оказыва­лось неотразимым. Во-первых, иноземцы больше москви­чей знали и умели; волей-неволей у них приходилось учить­ся, а не их учить. А во-вторых, они привольнее и веселее жили. Под аскетическим давлением ветхой византийщины московское духовенство гнало всякие проявления здоро­вой жизнерадостности. Оно почитало грехом все, что отхо­дило от церковного миросозерцания; оно грозило вечными муками за невинное веселье, если усматривало в нем что-либо еретическое или «басурманское». Лишь в короткие периоды больших праздников, в пьяном угаре, московский люд развертывался вовсю, поражая сторонних наблюдате­лей стихийною разнузданностью дикого веселья и разгула. Но на это Москва смотрела, как на «падение» и грех, в чем предстояло каяться и, быть может, страдать в аду. Инозем­цы же в своей среде жили, не боясь ада, без угнетающей мысли о предстоящем неумолимом возмездии за свобод­ное проявление жизнерадостного духа. И эти формы неве­домой дотоле русским людям эпикурейской общественно­сти неотразимо влекли к себе, как солнечный луч влечет к себе из мрака подземелья. Подпадая очарованию «немец­кой» культуры, русские неизбежно соприкасались с ее ос­новой — с тем протестантским мировоззрением, которое освобождало души от внутреннего рабства и которое явля­лось на Русь не только в виде умеренного лютеранства, но и в виде более радикальных рационалистических сект. […] Военное ведомство, торговая сфера, начатки промышлен­ной техники, вопросы веры и обряда, житейские обычаи — все это стало в Москве под сильнейшее стороннее воздей­ствие. В том или ином виде все вопросы общественности сводились к одному общему вопросу о заимствовании, и было ясно, что заботы московских охранителей о возвращении к благочестивой старине осуждались жизнью наполную неудачу.

Москва и Запад. Берлин, 1926. С. 59-61.

Миниатюра: С. Иванов. Смутное время

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс