Русский турист XVIII века

П. Милюков

Впечатления, каких ожидает русский резонер от за­граничного путешествия, заранее определяются и пред­решаются тем скептическим отношением к европейской жизни, пример которого мы уже видели. Русский турист этого типа — себе на уме; его не проведешь. Он твердо помнит ту аксиому, «что глупость есть своя у каждого народа»; и, очутясь за границей, он будет искать там, прежде всего, не ума, а этой самой «глупости», этой оборотной медали европейской жизни. Попав в Лейпциг, — в тот самый Лейпциг, из которого Радищев и его товарищи вынесли такое богатство идей и впечатлений, он презрительно будет острить: «Я нашел сей город на­полненным учеными людьми. Иные из них почитают главным своим и человеческим достоинством то, что умеют говорить по-латыни, чему, однако ж, во времена цицероновы умели и пятилетние ребята» […].

Для националистического настроения более, чем для какого-либо другого, — чем дальше, тем больше, — сама Екатерина дает тон и выражение. С самого своего по­явления в России, с ревностью иностранки, решившей во что бы то ни стало сделаться русской и спешившей перенять для этого все тонкости чуждого ей народного быта, Екатерина увлеклась тем, что мы назвали этногра­фическим народолюбием. […]

Екатерина не решалась идти так далеко, как уже по­шел Фонвизин, и утверждать, что за границей «во всем генерально хуже нашего», а «у нас все лучше, и мы больше люди, нежели немцы». Она довольствовалась за­щитой более скромной позиции, — что у нас «не хуже», или, по крайней мере, что за границей так же худо, как у нас.

Очерки по истории русской культуры. В 3 т. СПб., 1904. Т. 3, ч. 2. С. 233-235.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс