Г. Добрынин о поездке в Трубчевск, Брянск и Карачев

Г. Добрынин

[…] теперь отправляюсь я с его преосвященством и со всем штатом или клиром в Трубчевск, Брянск и Карачев для обозрения, по долгу звания апостольского, «како пребывают братии» и чтобы утвердить их в пра­вилах веры, посеять зерна добродетели […].

Августа в первых числах (1772 г.) мы выехали и прибы­ли проездом в Площанскую богородицкую пустынь. […]

Здесь услышал я историю, частию от самого настоя­теля и частию от братии и даже от послушников, кото­рая, по-видимому, всех их занимала и которую собравши в одно, выйдет следующая!

В начале времен сего монастыря или пустыни, был в ней настоятель инок Иоасаф. Он, по несколько-летнем сею обителью управлении, сдал ее другому брату, а сам удалился в непроходимую пустыню; там живя многие леты, препровождал время в молитве, в посте, в руко­делии келейном, рубил дрова, носил воду, копал, садил, сеял. Его при том добрый нрав привлекал к нему много посетителей. Многие, приходя, просили у него постри­жения в монашество, а он им и не отказывал. Сими пострижениями наполнял он свои любимые монастыри или пустыни: Площанскую, Белобережскую, Полбинскую, Барщевскую, из которых, по всеобщем в России уничтожении лишних монастырей, осталась только одна Площанская, на собственном содержании.

Синод проведал о ревностном его собирании словес­ного стада и неоднократно посылал повеления его взять; но святого мужа грешным людям уловить было трудно. Его многочисленные ученики, подобно расставленной страже, узнавали обо всем заблаговременно и наставни­ку давали время спокойно переходить из одного скита в другой. Да и самые тогдашние правительства, почитая святость его, попускали ему охранять себя; а он между тем, постригая в монашество желающих, гласил: «Гря­дущего ко мне не изжену вон». Первенствующий синода член, митрополит Димитрий Сеченов, видя, яко ничтоже успевает, но паче молва бывает, возгласил некогда: «Кто может сказать, что у нас нет патриарха? Есть патриарх, который не боится ни епархиального архиерея, ни си­нода». А отец Иоасаф, продолжая постоянно принятый им образ жизни, скончал благополучно в пустыни дни свои в старости мастите и погребен в Площанской пу­стыни. […]

Пробывши два дни в Площанском сионе, выехали на третий — в Трубчевск. В Трубчевске осматривал преос­вященный благочиния в церквах. Мы пробыли в нем дней семь без скуки.

Чолпского монастыря, подведомственного Киевопечерской лавре, отстоящего от города верст на 7, игумен Антоний Балабуха, прибыв к архипастырю на поклон, способен был умножить удовольствие на пирах трубчевских. А потом запросил он преосвященного со всем шта­том и прочими гостьми в свой монастырь. И там-то дали деру всему тому, от чего смертной в жизни бывает мер­твецки пьян! Из всех гостей, гостинных слуг и архи­ерейского штата, коих было всего народа человек более 40, едва ли четвертая часть осталась праведниками. Само по себе разумеется, что моя душа не была в числе пер­вых трех частей, ибо автор должен других только глу­шить пороками, хотя бы и не было ему противно, на случай надобности, английское пиво.

На второй день к вечеру возницы наши рассудили запрягать лошадей, что и побудило к выезду гостей и хозяина, которые не заботились знать, каким мановени­ем вывезены они из дома молитвы для доставления их обратно в Трубчевск.

На пути архиерей, по обыкновению, остановился со всем караваном, стал в круге всех и велел подавать ан­глийское пиво. Потом, увернувшись от всех, кроме меня, прочь и пользуясь тишиною и приятностью ночи, начал инкогнито обходить все повозки и засматривать в них.

Продолжая должность странного дозора, нашел на 60 летнего старика, иподиакона Гавриила Антонова, кото­рый, обременен будучи летами и напитками, лежал брю­хом на повозке, а нижняя половина тела висела с по­возки и, касаясь слегка земли, опиралась об нее так, что нельзя было отгадать, висит ли он, стоит ли он или лежит? Архиерей, подскоча, ну гвоздить его ногою в зад, как будто отгадывая загадку.

Старик, почувствовав приветствие, собрал силы, встрепенулся, схватил архиерея в охапку. Архиерей по­кушался вырваться, но старик ему доказал, что он без силы в руках. Они оба подняли шум, на который сбе­жались все до единого, и старик между тем рассмотрел, что он имеет дело с своим владыкою. Вследствие чего игумен Балабуха, трубчевский протопоп, трубчевский воевода и прочие духовные и светские сановники, при­няв на себя должность судей, кричали все разом и по­рознь и как кому пришлось. Иной говорил: «Бияй верна или неверна, да извержется»; иной восклицал: «Его же любит, наказует». Светские гласили статьи из третьей главы воинского артикула, а архиерей вопил: «Князю людей твоих да не речеши зла!»

Наконец, не отступая от большинства голосов, соблю­даемого на всем земном шаре, — может быть, потому, что большинство голосов имеет на своей стороне и боль­шинство рук, — отдали в полную и беззащитную волю овцу сильному пастырю; вследствие чего овца — ипо­диакон повалился ему в ноги. Приказано ему лезть на большое сухое дерево, стоявшее тут же при дороге. И когда старость его с ослабевшими от вина силами и с помочью других вскарабкалась по сучьям на высоту, то архиерей велел ему кричать по-кукушечьи. Странно, за­бавно было и жалко слышать, или, лучше сказать: каж­дому слышалось по-своему, как плачущий старик, истончавая басистой свой голос, виолончелил сквозь слезы: «куку-куку». Ему подладило громогласным смехом все духовное и светское сумасбродство, отчего чрез все вре­мя нашего простоя разливалося по лесу непрерывное эхо.

Обряд выезда нашего из Трубчевска в Брянск про­изводился по сему же церемониалу. […]

В Брянске на первой случай остановились в Новопечерском Свенском монастыре, подведомственном Киевопечерской лавре, от города в верстах в 2-х, по пригла­шению того монастыря начальником, игуменом Палла­дием. […]

Напоследок наступило время оставить Брянск и по­сетить Карачев. Усердное, при напитках, провожанье брянскими духовного и светского чина жительми при­чиною было, что нам несколько дней сряду запрягали и отпрягали лошадей. Наконец мы выехали в ночную пору; ибо всякой день для нас был мал, однако ж, при колокольном в ближайших церквах звоне, которой в та­кую пору не меньше походил на церемонию, как и на тревогу. […]

В Глухове мы остановились у отца протопопа Корнилия Иезефовича. Земский судья Сергей Сидорович Де­ргун и коллежский советник Яков Павлович Козельский, Малороссийской коллегии член, посетили нашего преос­вященного […].

Господин Дергун угощал во своем доме архиереев обеденным и ужинным столом, а г. Козельский компанировал, яко человек корпусо-кадетский. Тут же был и малороссийской коллегии прокурор Семенов, человек богатой, пузатой, скупой и неученый. Говорили, что он хорошо знает свою должность; а что он ел и пил хоро­шо, о том не нужно было и спрашивать. При окончании ужинного стола шепнул я преосвященному, что у нас есть нашей работы связка разных горючих малых фей­ерверочных штучек. Архиерей дал мне сигнал открыть канонаду в горнице. Неожиданный треск, хлопотня, роз­данные людям колеса, все это вдруг загорелось, зашу­мело и не меньше надымило. Дамы, сидевшие за столом, повскакивали с мест, а брошенные по полу огни тем боле за ними от волнения воздуха гонялись, чем более они убегали. Мой архиерей, зажегши сам на свече фон­тан, бросил на петропавловского архиерея и трафил ему в самую бороду. Борода сильно засвирщела и бросилась к бегающим, смеющимся, кричащим, ахающим чепчикам и токам и, вмешавшись между ими, составила странную труппу.

По сгорении фейерверка нашли прокурора Семенова в жалком положении, на которого во время происходив­ших шалостей никто не имел внимания. Он просил, Бога ради, милости, воды и кто чем может ему помочь, ибо он, имея наклонную к апоплексии природу, едва от по­рохового дыма не задохся, а причиною сему больше то, что он и по натуре не мог терпеть порохового запаха, почему и выскочить был не в силах из покоев. Опамя­товавшись, он напомнил, по должности, что таковые шутки противны законам, поелику они могут быть смер­тоносны; а архиерей мой отвечал, что блюстителю за­конов не было лучшего времени умереть, как в этом дыму, потому что погребли бы его два архиерея, которые оба под судом.

Истинное повествование, или Жизнь Гаврии­ла Добрынина, им самим написанная. В 3 ч. СПб., 1872. Ч. 1. С. 79-83, 90, 118-120.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс