С.М.Соловьев. История России с древнейших времен. Том 9. Глава 3. Продолжение царствования Михаила Феодоровича. 1619-1635

ГЛАВА ТРЕТЬЯ


ПРОДОЛЖЕНИЕ ЦАРСТВОВАНИЯ МИХАИЛА ФЕОДОРОВИЧА. 1619 — 1635

Двоевластие. — Различные отзывы современников о Филарете Никитиче. — Судьба царской невесты Марьи Хлоповой. — Посольства в Данию и Швецию с предложениями о сватовстве. — Поднятие дела о Хлоповой. — Ссылка Салтыковых. — Женитьба царя на княжне Долгоруковой и кончина царицы. — Женитьба царя на Евдокии Лукьяновне Стрешневой. — Сношения с Крымом и ногаями. — Дела шведские; царские наказы воеводам относительно дел церковных и перебежчиков; сношения с Густавом-Адольфом по поводу Польши; русский человек Рубцов послом от шведского короля; первый шведский резидент Меллер в Москве; отправление шведских послов чрез московские владения к гетману запорожскому. — Сношения с Англиею; вспоможение, оказанное английским королем царю в войне с Польшею; приезд Мерика и переговоры с ним; мнения московских гостей об английской торговле; прекращение вопроса о проезде английских купцов в Персию по Волге. — Первый французский посол в Москве. — Посольства: голландское, датские, венгерское, персидские. — Дела польские: причины новой войны, заключавшиеся в самом Деулинском перемирии; оскорбительные для царя Михаила грамоты пограничных польских державцев; возвращение в Россию князя Ивана Шуйского; перебранка между русскими воеводами и польскими державцами, поляки грозят самозванцем; турки побуждают царя к войне с Польшею; собор 1621 года и приготовление к войне; остановка их вследствие неудачи султана Османа; набег крымцев и оплошность русских воевод; неудачные переговоры с Польшею; наем иностранных солдат и обучение русских ратных людей иноземному строю; смерть короля Сигизмунда; разрыв перемирия; местничество главных воевод, князей Черкасского и Лыкова; назначение Шеина и Измайлова; наказ этим воеводам; сбор денег и съестных припасов для войска; счастливое начало войны; осада Смоленска Шеиным; прибытие короля Владислава на помощь к осажденным; договор Шеина с Владиславом; сдача русского обоза королю; события в Москве во время смоленского несчастия; кончина Филарета Никитича; собор и его решения; суд над воеводами и казнь их; взгляд хронографа на дело Шеина; упорная защита Белой; стесненное положение короля; паны предлагают мир боярам; переговоры на Поляновке; вечный мир; посольство князя Львова в Польшу для закрепления мира; дело о гетманском договоре; церемония присяги; потеха королевская; возвращение тела царя Василия Шуйского в Москву (1619-1635)

С возвращением Филарета Никитича в Москву начинается здесь двоевластие: было два великих государя, Михаил Феодорович и отец его святейший патриарх Филарет Никитич, и это была не одна форма: все дела докладывались обоим государям, решались обоими, послы иностранные представлялись обоим вместе, подавали двойные грамоты, подносили двойные дары. Об отношениях обоих великих государей друг ко другу можно получить некоторое понятие из их переписки, когда один ездил на богомолье, а другой оставался в Москве. Так, в 1619 году Филарет Никитич писал сыну: «О крымском, государь, деле, как вы, великий государь, укажете? А мне, государь, кажется, чтоб крымским послам и гонцам сказать, что вы, великий государь, с братом своим, с государем их с царем, в дружбе и братстве стоишь крепко, посланника с поминками и с запросом посылаешь и их всех отпускаешь вскоре». В 1630 году царь Михаил писал к отцу: «Написано, государь, в твоей государевой грамоте, что хотел ты, великий государь, отец наш и богомолец, быть в Москву в Троицын день; но в Троицын день тебе быть в Москву не годится, потому что день торжественный, великий, а тебе, государю, служить невозможно, в дороге порастрясло в возке, а не служить от людей будет осудно. Так тебе бы, великому государю, в пятдесятный день отслушать литургию в Тонинском и ночевать там же, а на другой день, в понедельник, быть к нам в Москву с утра; и в том твоя, великого государя отца и нашего богомольца, воля, как ты, государь, изволишь, так и добро. Молимся всемогущему богу, да сподобит вас, великого государя, достигнуть к царствующему нашему граду Москве на свой святительский престол поздорову, а нас да сподобит с веселием зреть святолепное и равноангельное ваше лице, святительства вашего главу и руку целовать, стопам вашим поклониться и челом ударить». Хотя имя Михаила и стояло прежде имени отца его, но понятно, что опытный и твердый Филарет имел очень большую долю в правлении при малоопытном, молодом и мягком Михаиле. Этой неопытностию и мягкостию молодого царя воспользовались люди, которым по заслугам их не следовало быть близко у престола. Иначе пошло дело, когда приехал Филарет; можно принять известие, что некоторые, привыкшие к своеволию при молодом царе, не желали возвращения Филарета, который должен был положить предел этому своеволию; другие, наоборот, были довольны тем, что с приездом Филарета избавлялись от смутного и тяжкого многовластия. Отсюда два различных отзыва о Филарете, которые мы встречаем у современников: по одному отзыву, Филарет не только слово божие исправлял, но и земскими делами всеми правил, многих освободил от насилия, при нем никого не было сильных людей, кроме самих государей; кто служил государю и в безгосударное время и был не пожалован, тех всех Филарет взыскал, пожаловал, держал у себя в милости и никому не выдавал. По другому изображению, Филарет «был роста и полноты средних, божественное писание разумел отчасти, нравом был опальчив и мнителен, а такой владетельный, что и сам царь его боялся. Бояр и всякого чина людей из царского синклита томил заточениями необратными и другими наказаниями; к духовному сану был милостив и не сребролюбив, всеми царскими делами и ратными владел».

Одной из главных забот Филарета была, разумеется, женитьба сына, с которою было связано упрочение престола в его доме и спокойствие государства. Еще в 1616 году выбрана была в царские невесты и взята ко двору девица Марья Ивановна Хлопова: уже ей по обычаю переменили имя, назвали вместо Марьи Настасьею, вероятно, в честь знаменитой бабки царя, и стали называть царицею, как вдруг Михаилу донесли, что она опасно, неизлечимо больна, и несчастную невесту вместе с родными сослали в Тобольск. С возвращением Филарета началось движение Хлоповой все ближе и ближе к Москве: в сентябре 1619 года ее перевезли из Тобольска в Верхотурье, в 1620-м — из Верхотурья в Нижний. Но в это время Филарет Никитич еще не думал поднимать дела о Хлоповой: ему хотелось женить сына на иностранной принцессе.

В 1621 году отправлены были князь Алексей Михайлович Львов и дьяк Шипов в Данию к королю Христиану с предложением: «По милости божией великий государь царь Михаил Феодорович приходит в лета мужеского возраста, и время ему, государю, приспело сочетаться законным браком; а ведомо его царскому величеству, что у королевского величества есть две девицы, родные племянницы, и для того великий государь его королевскому величеству любительно объявляет: если королевское величество захочет с великим государем царем быть в братстве, дружбе, любви, соединеньи и приятельстве навеки, то его королевское величество дал бы за великого государя племянницу свою, которая к тому великому делу годна». Послам был дан наказ: если будут говорить, что королевская племянница для любви супруга своего к русской вере приступит, а креститься ей в другой раз непригоже, потому что она и так христианской веры и крещена по своему закону, — отвечать: «Королевской племяннице в другой раз не креститься никак нельзя, потому что у нас со всеми верами рознь немалая: у иных вер вместо крещения обливают и миром не помазывают; так король бы свою племянницу на то наводил и отпустил ее с тем, чтоб ей принять святое крещение». Если король или думные люди скажут: «Как она будет за великим государем, то пусть сам государь ее к тому приводит, а они у нее воли не отнимают, или пусть послы сами говорят об этом с королевскою племянницею», — то послам отвечать, что им самим говорить о том с высокорожденною королевскою племянницею непригоже, потому что их девическое дело стыдливо, и им с нею говорить много для остереганья их высокорожденной чести непригоже. Послы должны были промышлять, родственникам и ближним людям невесты говорить всякими мерами, веру православную хвалить и на то невесту привести, чтоб она захотела быть с государем одной веры и приняла святое крещение; к людям, которые будут этим промышлять, быть ласковыми и приятельными и если надобно, то, смотря по мере, и подарить, и вперед государским жалованьем обнадеживать. Если король спросит: будут ли его племяннице особые города и доходы, то отвечать: «Если по божественному писанию будут оба в плоть едину, то на что их, государей, делить? Все их государское будет общее, чего она, государыня, захочет, все будет ей невозбранно, кого захочет, того, по совету и повеленью супруга своего, жаловать будет, и тем датским людям, которые будут с нею, неволи и нужды не будет, а чаем, что с ней будут немногие люди, многим людям быть не для чего, у великого государя на дворе честных и старых боярынь и девиц, отеческих дочерей много». Если король согласится на все, просить позволения ударить челом племянницам и, пришедши к ним, ударить челом по обычаю учтиво об руку и поминки королеве и девицам поднести от себя по сороку соболей или что пригоже, причем смотреть девиц издалека внимательно, какова которая возрастом, лицом, белизною, глазами, волосами и во всяком прироженье и нет ли какого увечья, а смотреть издалека и примечать вежливо. Если королева позовет их к руке, то идти, королеву и девиц в руку целовать, а не витаться с ними (не брать за руку) и, посмотревши девиц, идти вон, после чего проведывать, которая к великому делу годна, чтоб была здорова, собою добра, не увечна и в разуме добра, и какую выберут, о той и договор с королем становить, спрашивать, сколько дадут за невестою земель и казны. Сватовство кончилось ничем. Под предлогом болезни король отказался говорить со Львовым, а тот отказался объясняться с ближними королевскими людьми.

Попытались еще раз: в январе 1623 года отправлено было к шведскому королю Густаву-Адольфу предложение высватать за царя Екатерину, сестру курфюрста бранденбургского Георга, шурина Густаву-Адольфу. Но разность исповеданий явилась непреодолимым препятствием этому союзу, ибо царь непременным условием поставил, чтоб Екатерина крестилась в православную веру греческого закона. Густав-Адольф отвечал, что ее княжеская милость для царства не отступит от своей христианской веры, не откажется от своего душевного спасения и потому он, король, видит, что все труды по этому делу будут напрасны.

Когда заграничные сватовства не удались, решились поднять дело о прежней русской невесте, которая жила в Нижнем в совершенном здоровье. Призвали доктора Валентина Бильса и лекаря Балцера, которые по поручению кравчего Михайлы Михайловича Салтыкова пользовали царскую невесту. Бильс и Балцер объявили, что у Хлоповой была пустая желудочная болезнь, которая излечивается очень скоро. Тогда взяли к допросу Михайлу Салтыкова: на каком основании он объявил царю Михаилу, что у Хлоповой болезнь неизлечимая? Салтыков начал вертеться, запираться, явно было из всего, что он солгал. Государи призвали на совет самых близких к себе людей: Ивана Никитича Романова, князя Ивана Борисовича Черкасского, Федора Ивановича Шереметева, и на этом родственном совете было решено послать за отцом Марьи, Иваном, и дядей Гаврилою Хлоповыми, чтоб чрез них узнать дело обстоятельнее. Иван Хлопов объявил, что дочь его была совершенно здорова до тех пор, пока привезли ее во дворец; здесь открылась у нее рвота, которая, однако, скоро прекратилась и после того, во время ссылки, не возобновлялась ни разу. Спросили духовника, и тот объявил то же самое. Наконец приехал Гаврила Хлопов и объяснил дело. Однажды государь с своими приближенными, в числе которых были и новые родственники Хлоповы, ходил осматривать вещи в Оружейной палате. Между прочим поднесли царю турецкую саблю, которую все начали хвалить; один только Михайла Салтыков сказал: «Вот невидаль, и на Москве государевы мастера такую саблю сделают». Государь, обратясь к Гавриле Хлопову, подал ему саблю и спросил, как он думает: сделают ли такую саблю в Москве. Хлопов отвечал: «Сделать-то сделают, только не такую». Тогда Салтыков с сердцем вырвал у него из рук саблю и сказал, что он не смыслит дела, потому и говорит так; Хлопов с Михайлою побранился и поговорил с Салтыковым гораздо в разговор, и с тех пор Борис да Михайла Салтыковы стали его не любить; вот почему когда Марья Хлопова занемогла, то Салтыков объявил, что у ней болезнь неизлечимая. Государи этим не удовольствовались, послали боярина Федора Ивановича Шереметева и чудовского архимандрита Иосифа с медиками в Нижний разузнать подлинно, точно ли Хлопова здорова. Следователи прислали ответ утвердительный. Несчастная девушка на вопрос Шереметева: отчего она занемогла? — отвечала, что болезнь приключилась ей от супостат; отец ее Иван утверждал, что ее отравили Салтыковы, дав ей для аппетита какой-то водки из аптеки; но всех умнее говорил дядя Гаврила Хлопов, что его племянница занемогла от неумеренного употребления сладких блюд. Как бы то ни было, однако проделка Салтыковых была явна: их разослали по деревням, мать заключили в монастырь, поместья и вотчины отобрали в казну за то, что они «государской радости и женитьбе учинили помешку. Вы это сделали изменою (говорится в указе об их ссылке), забыв государево крестное целование и государскую великую милость; а государская милость была к вам и к матери вашей не по вашей мере; пожалованы вы были честью и приближеньем больше всех братьи своей, и вы то поставили ни во что, ходили не за государевым здоровьем, только и делали, что себя богатили, домы свои и племя свое полнили, земли крали и во всяких делах делали неправду, промышляли тем, чтоб вам при государской милости, кроме себя, никого не видеть, а доброхотства и службы к государю не показали». Падение Салтыковых не возвратило, однако, Хлопову во дворец; царь объявил, что хотя она и здорова, но он все же на ней не женится: говорят, будто мать царская, которой Салтыковы доводились племянниками, объявила, что ни за что не согласится на этот брак. Хлопову по-прежнему оставили в Нижнем, только корм велели давать перед прежним вдвое. Отказавши Хлоповой, царь женился на княжне Марье Владимировне Долгорукой, но молодая царица в тот же год умерла: летопись утверждает, что она была испорчена: на следующий год царь женился на Евдокии Лукьяновне Стрешневой, дочери незначительного дворянина. Дело Хлоповой всего лучше показывает, что делалось без Филарета во дворце и кто были люди, осыпанные царскими милостями и не хотевшие никого другого видеть у царя в приближении.

Что касается до внешних сношений, которыми должен был заняться Филарет Никитич по возвращении из плена, то прежде всего надобно было задарить крымского хана, хотя сделать это было очень трудно по истощению казны после войны польской. Московский посланник Амвросий Ладыженский писал государю: «Велел я толмачам проведывать у татар, жидов и бусурман, которые к царю ходят на двор, а у меня прикормлены: что царь говорил с ближними людьми, когда прочел твою государеву грамоту, и пойдет ли царь или калга в Литву? Татары, жиды и бусурманы толмачам сказывали, что царь, прочтя грамоту, говорил: поминки государь московский отложил до зимы, с королем помирился, а ко мне о том не пишет, он нас обманывает, для того и поминки отложил до зимы, что нам зимой к Москве нельзя воевать идти. И если он теперь летом поминков не даст, то зимою и подавно ничего не даст, а отдохнувши, станет стоять на нас, сложась с королем. И приговорил царь послать калгу к Москве войною, а сказать, что идет калга в Литву через Московское государство. И я, — продолжает Ладыженский, — сведав, что царь хочет калгу послать в Московское государство, говорил ближним людям, что великий государь посланника по синему льду с поминками пришлет и, высвободи отца своего и бояр, с королем велит опять войну начать; поминки государь отложил до осени потому, что собрать было нельзя: Москва была в осаде да и за Москвою польские и литовские люди во многих местах и многие города разорили и запустошили, откуда государева казна собиралась, и проезду ко мне, посланнику, во всю зиму не было, а посадские и пашенные тяглые люди многие стали в стрельцы и в козаки, сами жалованья просят. Но ближние люди говорили: «Можно было государю и в одной Москве поминки собрать: татары, которые были в Москве, сказывают, что нынче там люди богаче прежнего, и если калга пойдет сам под Москву, то государь скорее поминки даст». И отговорить у царя походу, чтоб ему не посылать калги в твою государеву землю, я никак не умел. Ибрагим паша мне говорил: «Если государь нынче летом поминки и деньги пришлет, то я царя удержу, к Москве царь и калга не пойдут, а пойдут в Литву; если же государь теперь поминков не пришлет, то мне царя не удержать; царю за смертную досаду стало, что государь с королем помирился и поминки отложил до зимы, насилу я теперь его удержал»». Получив такое донесение от своего посланника, государь приказал: «Деньги в крымскую кладь сбирать и казенные расходы давать изо всех приказов, чтоб ни за чем не стало, и отпустить гонцов поскорее, дня в два или много в три». И после характер отношений к Крыму не изменился: хан за недосылку поминков позволял себе чинить московским послам бесчестье, тесноту и мученье, вымогать у послов записи в платеже денег угрозами, что всех их людей велит продать за море: но послам этим из Москвы присылали наказ: «Говорить гладко и пословно, а не торопко, и где надобно жестоко молвить, то покрыть гладостью, чтоб в раздор не войти».

Нужно было уладить и отношения к ногаям, которые в Смутное время отстали от Москвы, перенесли свои кочевья с Ногайской стороны на Крымскую и воевали московские украинские города. Воевода князь Алексей Михайлович Львов и дьяк Иван Грязев, отправленные в Астрахань еще в 1616 году, действовали удачно, ногайских мурз и всех улусных людей привели под царскую руку в прямое холопство, перевели их опять с Крымской стороны на Ногайскую, взяли в заложники в Астрахань мурз, их братьев, детей и лучших улусных людей; из дальнего кочевья, из-под Хивы и Бухары, перезвали в Астрахань Албу-мурзу с братьями и племянниками, а с ними улусных людей тысяч до пятнадцати, укрепили их шертью и велели кочевать с астраханскими мурзами и юртовскими татарами; наконец, Львов и Грязев успели выручить у ногаев русского полону тысяч с пятнадцать человек. С Швециею сначала шли долгие споры о проведении границ. Между Московским государством и областями, уступленными Швеции, существовала твердая связь — единоверие, и правительство московское старалось поддержать ее: в 1619 году преемник Исидора, новгородский митрополит Макарий, по царскому указу, разослал по этим волостям грамоты, которых образец писан был в Москве; в грамотах говорилось: «Так как вы прежде были чада церковные и служители Христовой веры, то я не хочу вас отвергать, но более хочу присоединять; хотя вы теперь под державою другого владетеля, однако не должно вам отлучаться духовного порождения. Поэтому напоминаю вам, как прежде вы были чада нашей паствы и сыны церкви, так и теперь, ни в чем не отступая от нашего благословения, крепко стойте, мужайтесь, утверждайтесь, не будьте ничем преткновенны, не умаляя нисколько прежних преданий, держитесь святой апостольской веры, от отцов вам преданной, а по повелению великого государя нашего приезд и отъезд вам в Великий Новгород по духовным делам будет вольный». Шведы смотрели подозрительно на переписку новгородского митрополита с русским духовенством в уступленных им волостях и потому требовали, чтоб митрополит о духовных делах переписывался с шведскими правителями, а не прямо с русскими священниками. Новгородский воевода донес об этом требовании государю, и тот отвечал: «По нашему указу новгородскому митрополиту Макарию велено о попах писать и делать по указу и грамоте отца нашего великого государя святейшего Филарета Никитича; а если о чем-нибудь по этому указу случится писать к шведскому маршалку, то к маршалку писать тебе, боярину нашему, по совету с митрополитом; а митрополиту с маршалком не ссылаться, потому что он человек духовный и чину великого, ему с иноземцами ссылаться непригоже». Впрочем, шведы более всего опасались, чтоб новгородский митрополит вовсе не прервал духовных сношений с православным народонаселением уступленных областей, что заставило бы последнее бежать толпами в русские пределы: вот почему шведское правительство усердно домогалось у московского, чтоб новгородский митрополит посылал священников и освящал церкви в Кореле и других уступленных волостях. Несмотря, однако, на это, русское духовенство плохо уживалось с лютеранами, монахи и священники перебегали в Новгород; шведские державцы в силу договора требовали их выдачи; царь писал по этому случаю к новгородскому воеводе: «Вы бы тех черных и мирских попов и чернецов, которые теперь в нашей стороне живут, да и тех попов и чернецов, которые вперед с шведской стороны перебегут и в нашей стороне объявятся, без нашего указа в шведскую сторону не отдавали; а если шведские державцы станут к тебе писать и их просить, то отвечай, что их до сих пор в нашей стороне не отыскали, а как отыщут, то дадут им знать; да отпиши, чтоб они нашим людям в вере тесноты не чинили и не гнали, а станут в вере теснить и гоненье чинить, то им поневоле будет бегать». При этом царь приказывал воеводе не держать беглецов в порубежных местах, но отсылать их во внутренние области или в Москву. Любопытна также царская грамота к новгородскому воеводе о перебежчиках не из духовенства: «Вы бы с державцами шведских городов ссылались и размен перебежчикам делали, смотря по их ссылке и отдаче, потому что с нашей стороны в шведскую сторону перебежчиков дано много, а с их стороны в нашу сторону — мало, многие не отданы, и держат их, мимо мирного договора, неволею. А которые люди объявились по вашему сыску в нашей стороне, а в шведских росписях имен их нет, то вы этих людей сажайте за нами в дворцовых селах, в волостях, которые от рубежей подальше, подмогу им и льготу давайте, как пригоже, смотря по них и по пашне, а близ рубежей жить им не велеть для того, чтоб про них в шведских городах не ведали и к вам не писали: сажайте их за нами волею и к нашей милости приучайте ласкою, подмогою и льготою, чтоб им за нами на пашнях садиться было охотно: а если их сажать в неволю, то они станут бегать назад и сказывать в шведских городах про других своих товарищей, пойдет ссора и утаить перебежчиков будет уже нельзя». Надобно было распорядиться также относительно русских людей, которые для торговли приезжали из уступленных Швеции городов в Новгород. На этот счет воевода новгородский получил такую царскую грамоту: «Писали вы к нам, что приезжают в Великий Новгород с шведской стороны для торгу русские люди и бьют челом, чтоб позволять им ходить в Каменный город к соборной церкви св. Софии и к новгородским чудотворцам молиться, а у вас о том нашего указа нет. Так вы бы про тех людей велели разведывать, не пошатнулись ли они в вере, не пристали ли к лютеранской вере? Если они в православной вере тверды, то вы б велели их пускать к церквам, которые на посаде, а в Каменный город в соборную церковь их не пускать: если же про которых разведаете, что они в православной вере пошатнулись, таких и на посаде к церквам не пускайте, пуще всего берегитесь, чтоб нашей православной вере поруганья не было». Позволено было русским людям ездить на обе стороны для свидания с родственниками: «Только смотреть, чтоб русские люди для лазутчества в Новгород не приезжали». Насчет шведов, приезжавших в Новгород учиться русской грамоте, воеводе было наказано: «Таких принимать и велеть их учить русской грамоте на посаде церковным дьячкам; а в церковь некрещеных немцев не пускать, о чем дьячкам приказывать накрепко; а кто из немцев захочет креститься в нашу православную веру, таких крестить, а как крестить, то их во свою землю не отпускать (и сказать им еще до крещения, что им отпуску с нашей стороны не будет), присылать их к нам в Москву или велеть им быть в Новгороде, кто к кому пойдет по своей воле: а по тех людях, которые крещеных немцев станут к себе принимать, брать поруки с записями. А которые немцы теперь учатся в Новгороде и захотят ехать в свою землю, таких отпускать с прежними грамотами; принимать иноземцев грамоте учить таких только, которых привезут отцы, братья и дядья, а не таких, которые сбежат бегом».

С обеих сторон не хотели подавать повода к разрыву: Москва хотела успокоиться, собрать хотя сколько-нибудь свои силы, и то не для войны со Швециею; Густав-Адольф, занятый на западе, желал искренне мира с Москвою, желал союза с царем против Польши. Запорожье волновалось, и Густав-Адольф хотел воспользоваться этим, прислал в Москву великих послов Бремена и Горна с просьбою, чтоб царское величество послал к запорожским козакам свое повеленье и отвел бы их от Польской Короны. Бояре отвечали, что этого сделать невозможно, ибо черкасы запорожские — люди польского короля, а между Московским государством и Польшею заключено перемирие. В 1626 году приехали шведские послы — дворянин Юрий Бенгарт, а другой, к изумлению московского двора, назывался Александр-Любим Дементьевич Рубец, или Рубцов, и по дороге ходил в русскую церковь. Царь послал спросить у пристава: каким языком говорит посол, в постные дни ест ли рыбу, по какому указу пристав пускал его в церковь, как он в церкви стоит и молится и в каком платье ходит? Рубцов отвечал, что он русский человек, пострадал за православную веру от короля Сигизмунда, сидел в Мариенбурге в плену 11 лет и освобожден был королем Густавом-Адольфом. Несмотря на то, пристав в селе Черкизове не пустил Рубцова в церковь, а когда он приехал в Москву, то приставы говорили ему от имени думного дьяка Грамотина: «Ведомо, что ты был человек Московского государства и веры христианской греческой, а после того был в заточении у литовского короля в Малборке; и ты, будучи в Малборке, православную нашу веру держал ли? И в римскую и в иные веры не отступил ли и как ныне православную веру держишь?» После удовлетворительного ответа послу позволили ходить в церковь; потом он бил челом, чтоб позволили ему видеть образ пречистой богородицы, обедню слушать в соборной церкви, святейшего патриарха Филарета Никитича очи видеть и благословение принять: бил челом, что он был в Малборке в заточении за христианскую веру, и отца духовного у него не было долгое время; так бы святейший патриарх пожаловал, велел дать ему запасные дары, где ему случится, в дороге или при смерти, и ему бы тем причаститься, а святейший патриарх его знал в Малборке. Ему позволили быть в Успенском соборе, где он виделся и с патриархом.

Рубцов, собственно, приехал послом не к московскому двору, а с целию отправиться через московские области в Белую Русь и в Запорожье. В грамоте своей король уведомлял царя о своих успехах в Прусской земле против Сигизмунда польского и прибавлял: «Если ваше царское величество захотите поотомстить за великую неправду, которую польские люди вашей земле и подданным сделали, то ваше царское величество никогда не выберете времени удобнейшего, потому что татары вошли в Польскую землю с одной стороны, а мы с другой, думаем, что и с третьей стороны войдет в Литовскую землю некоторый великий государь: это мы вашему царскому величеству дружелюбно объявляем ради той дружбы, которую оба наши величества между собою имеем». Бояре отвечали: «Что король Густав-Адольф города у недруга своего побрал, тому великий государь порадовался и всегда рад слышать, чтоб государю вашему недруга своего польского короля до конца победить и землями его завладеть. Король посылает Александра Рубцова в Белую Русь и в Запорожье; в Столбовском договоре сказано, что вольно шведским послам через Московскую землю ходить в Персию, Турцию, Крым, в иные страны и восточные земли, которые с его царским величеством не в явной недружбе, а про Белую Русь и Запорожье в договорных записях ничего не написано; Александра пропустить невозможно, потому что между Российским государством и Польшею заключено перемирье. Добрый совет отомстить королю Сигизмунду великий государь принимает в любовь, мыслить о том будет, только теперь, в перемирные лета, сделать этого нельзя, это будет крестному целованью преступленье и на душу грех; а если хотя и малая неправда объявится от польского короля и до урочных лет, то великий государь на польского короля идти готов и с Густавом-Адольфом королем наперед об этом обошлется». С этим послы и отправились назад. Патриарх Филарет разослал грамоты к архиереям тверскому и новгородскому, чтоб они велели в своих епархиях пускать Рубцова в церкви, ибо он страдал в Малборке за православную веру, приговорен был к казни и он, патриарх, его терпенье видел.

Принявши участие в великой борьбе за протестантизм против Габсбургского дома, Густав-Адольф в начале 1629 года прислал в Москву послов своих Монира и Бенгарта с объявлением, что «в прошлом году бог помог ему против польского короля, можно было ему с своим войском через всю Польшу пройти беспрепятственно, если б не помешка была от римского цесаря и папежского заговора, потому что они с своею великою силою близко пришли и осадили сильный торговый город Штральзунд, который стоит на Варяжском море. Королевское величество, для обереганья себя и своего великого государства, также многих соседей и единоверцев, с большим войском пошел к этому городу на помощь и выручку, в чем и успел. Вашему царскому величеству подлинно известно, что цесарь римский и папежане привели под себя большую часть евангельских князей в Немецкой земле и взяли лучшие морские устья в Датской земле, Мекленбурге и в Поморской земле. Тут они теперь с великим раденьем готовятся, чтобы к будущему лету великосильное корабельное собрание собрать в Варяжском море, и этим не только торговле помешать, но и пограничные государства, Шведское, Прусское и Датское, подвести под себя и под папежскую работу. Его королевское величество напоминает, чтоб ваше царское величество заранее подумали, какая великая опасность вам и государствам вашим над головою висит: если только цесарь с папежскими заговорщиками одолеют Шведскую землю, то станут искать погибели русских людей и искоренения старой греческой веры; так надобно об этом заранее подумать. Надобно думать, что ваше царское величество до урочных перемирных лет с польским королем войны не начнете; а надобно было бы бедным и утесненным людям в Немецкой и Датской земле помочь! Королевское величество хочет со всею своею силою промышлять; но такому великому войску многие запасы надобны, а хлеб в Шведской земле от больших дождей не родился: так просит король позволения купить в ваших землях и вывезть в его войско 50000 ржи и других съестных припасов; а если ваше царское величество захотите помочь мирскому делу деньгами или хлебом, то всемогущий бог ваше царство свыше иных земель одарит. Папа, цесарь римский и весь дом австрийский только того ищут, как бы им быть обладателями всей вселенной, и теперь они к тому очень близки; а когда мы видим, что соседний двор горит, то нам надобно воду носить и помогать гасить, чтоб свое соблюсти; пора уже вашему царскому величеству подумать, чем соседям помочь и как свое уберечь».

Бояре отвечали: «Великий государь наш крепко о том мыслит и хочет польскому королю против его неправд месть воздавать, государю вашему и другим христианским государствам евангелицкой веры помогать всякими мерами, чтоб кесарева и папежников злого умысла до себя не допустить и вам всем помочь. Великий государь за неправды польского короля и нарушенье мирного договора не хочет ждать истечения перемирных лет, хочет над ним промышлять и государю вашему помогать. Пусть только король ваш напишет, сколько ему надобно съестных припасов, и великий государь велит покупать их беспошлинно в который год хлеб уродится; государь велел подданным своим с подданными вашего государя торговать повольною торговлею, всякими товарами без всякой пошлины». Когда переговоры о государственных делах были кончены, то послы подали жалобы шведских купцов: в новгородской таможне им прямого расчета не делают, только говорят им: «Положите деньги, мы сочтем». А когда шведы по своему счету сметят, то и окажется, что на них много лишнего взято. Шведам нельзя ходить по улицам, потому что им кричат, называют их салакушниками и куриными ворами и другими разными позорными словами. Из Нарвы, Ижоры, Орешка и других порубежных мест нельзя проезжать извощикам в русские города, потому что берут с них большое мыто. Шведам не позволяют в русских городах учиться по-русски. Стрельцы, стоящие у ворот, не пропускают русских купцов к шведским на шведский гостиный двор.

В начале 1630 года тот же Монир приехал в другой раз в Москву с известием, что Густав-Адольф заключил перемирие с польским королем, дабы тем удобнее обратить все свои силы на цесаря, и с просьбою позволить купить в России беспошлинно хлеба, круп, смолы и селитры. Царь велел отвечать, что он не сердится на короля за перемирие с Польшею, потому что оно было заключено по нужде; повторяет, что с своей стороны не будет дожидаться истечения перемирного срока и пойдет мстить польскому королю его неправды, только просит Густава-Адольфа, чтоб это дело содержалось в тайне. Что же касается до просьбы королевской, то хотя бы и не довелось позволить купить вдруг столько хлеба, потому что в Московском государстве в нынешнем году хлеба недород, но для дружбы и любви государь позволил купить 75000 четвертей ржи и 4000 четвертей проса беспошлинно. И государь бы ваш с царским величеством за такую великую дружбу был в дружбе и любви и совете добром. Позволено было также беспошлинно купить 200 бочек смолы, равно как и селитры, где сыщут.

И в следующем, 1631 году дано было позволение купить на короля хлеба 50000 четвертей. В этом году впервые явился при московском дворе шведский агент Яган Меллер; объясняя значения агента, король писал царю, что Меллер будет исправлять все дела легче и с меньшими издержками, что такие лица и при иных великих королях и государях живут. Меллер должен был объявить боярам о разных слухах насчет замыслов Польши и вообще католических держав против Московского государства; между прочим агент объявил: в Смоленске русские люди говорят: «Только польский войну поведет, то боярские холопи мало не все передадутся на польскую сторону, рады будут вольности». Агент объявил и слова короля своего: «Если б царскому величеству можно было ко мне в сердце заглянуть, то он бы угадал, как я ему доброхотую»; объявил, что король его в случае войны царя с Польшею уступит ему собственные два полка с добрыми начальниками. В то же самое время шведы, стращая московский двор опасными замыслами короля Сигизмунда и императора Фердинанда, уверяя, что Густав-Адольф с своим войском — передняя стена Московского государства, передовой полк, бьющийся в Германии за Русское царство, убедили царя пропустить двоих шведских посланцев к запорожцам для склонения их к восстанию против Польши. Посланцы эти получили наказ: объявить козакам доброе расположение к ним шведского короля, расположение, основанное на борьбе против общих недругов, на гонении, которое люди греческой веры терпят одинаково с евангеликами от иезуитов; объявить, что король хочет жаловать их своим жалованьем, наслышавшись об их ратных делах; считая их друзьями веры и вольности, король по тому самому считает их врагами папы, прямого антихриста, и короля испанского, который хочет отнять вольность у всех народов. Посланцы должны были объявить козакам, что Густав-Адольф будет давать им жалованья гораздо больше, чем дает король польский, не требуя ничего, кроме преданности к себе, и пусть для окончательных переговоров пошлют они уполномоченных своих в Ливонию. Наконец посланцы должны были закинуть мысль о двух услугах, которых ждет Густав-Адольф от козаков, а именно: помочь ему при избрании в короли польские и выслать войско в австрийские земли.

В августе 1631 года по указу великих государей в Посольском приказе расспрашивали путивльца Григория Гладкого, можно ли ему из Путивля привести к Запорожскому войску двоих немцев, посланных из Швеции с грамотами к запорожцам, и куда ему их привести — в Киев ли или иной какой-нибудь город черкасский? Гладкий отвечал, что запорожские козаки живут в разных городах, а когда им службу скажут, то они собираются, где приговорят, а больше всего собираются в Маслове Ставу, от Киева верст с полтораста, а место это, Маслов Став, пустое. Если государи прикажут ему ехать с этими немцами к черкасам, то он ехать готов: если спросят у него на дороге, что за люди и куда едут, то он будет говорить, что едут к гетману запорожскому, а зачем — того он не знает, нанялся он у них везти телегу с запасом. И приведет он немцев в слободы Вишневецкого, где живут запорожские козаки, и как немцы скажутся, что едут к гетману, то козаки сами проводят их к гетману Тимохе Арендаренке. который живет в Коневе, или проводят до Киева. Но государи велели сказать Гладкому, чтоб он порадел, провел немцев в Киев, к епископу Исакию луцкому да к Порфирию и Андрею Борецким, братьям митрополита Иова, а они бы там промыслили, как к запорожскому войску отпустить, у гетмана же Тимохи и у козаков, которые служат королю, им не быть. Гладкий отправился с немцами и в октябре возвратился в Москву с вестию, что он в Киеве не застал ни епископа Исакия, ни Борецких, и немцы наняли монастырского служку, чтоб довез их Днепром до нового гетмана Ивана Петрижицкого-Кулаги, потому что старого Арендаренка козаки переменили. Неделю спустя приехал Андрей Борецкий; Гладкий отдал ему государеву грамоту и про прежние грамоты расспрашивал. Борецкий государеву грамоту взял и хотел ее к запорожцам отвезти сам, о прежних же грамотах сказал, что луцкий епископ Исакий на погребении митрополита Иова Борецкого обе грамоты, и государеву, и Кирилла патриарха константинопольского, отдал архимандриту Печерского монастыря, Петру Могиле, но Петр до сих пор этих грамот запорожским козакам не отдал, и когда он, Борецкий, об них ему напомнил, то Петр отвечал: «Достоин ты с этими грамотами кола», после чего он, Борецкий, уже больше говорить об них не смел. Скоро пришло известие в Москву, что гетман Кулага засадил шведских посланцев под стражу и дал об них знать гетману Конецпольскому.

Но, вступая в тесные сношения с Швециею, надобно было покончить с Англиею, которая считала себя вправе на благодарность московского правительства, именно за возможность тесных сношений с Швециею. Столбовским миром затруднительные обстоятельства Московского государства еще не кончились, ибо во время его заключения грозная туча собиралась над Москвою со стороны Польши. В июле 1617 года отправлены были в Англию дворянин Степан Волынский и дьяк Марк Поздеев с благодарностию за примирение с Швециею и с просьбою о помощи против Польши: послы должны были просить, чтоб Якуб король послал к датскому, шведскому королям и нидерландским владетелям с просьбою стоять заодно с Москвою против Польши, так как самому Якубу королю свою рать посылать на Польшу непригоже за дальностию. А датскому, шведскому и нидерландским владетелям есть за что на польского короля стоять: «под шведским королем он доступает шведского королевства; датскому королю в свойстве курфюрст бранденбургский и Вильгельм князь курляндский, а польский король Прусскую землю всю у бранденбургского князя хочет под себя взять и Вильгельма из Курляндской земли выгнать; на голландских владетелей ссылается с папою римским, также всякое зло хочет над ними, над их и над вашею английскою верою делать, а про государя вашего польский король непригожие слова говорит». Послы должны были настаивать, чтоб английский король непременно помог великому государю казною, просить казны тысяч на 200 и на 100, по самой последней мере на 80000 и 70000 рублей, а меньше 40000 не брать. Если будут требовать у послов крестного целования в том, что царь отдаст деньги королю, то не соглашаться на закрепление, отзываясь неимением наказа, а просить, чтоб король слал своих послов в Москву: указывать, что царь Феодор послал большую казну императору, а никакого письма и укрепления между ними не было. По самой конечной мере послы должны были дать письмо и требовать помощи денежною казною, ефимками и золотыми, чтоб ратным людям можно было давать вскоре. Наконец, послам было наказано говорить накрепко, всякими мерами, чтоб велено было ребят, отданных при Годунове в ученье, сыскать и отдать: а как их отдадут, взять к себе и держать с великим береженьем, тесноты и нужды ни в чем не делать, их этим не отогнать, во всем их тешить.

Вследствие этого посольства в 1619 году приехал в Архангельск английский посол Дюдлей Дикс с деньгами, но, узнав, как видно, об осаде Москвы поляками, возвратился из Холмогор, сдавши дела дворянину Финчу и купеческому агенту Фабину Смиту, которые и отправились в Москву. Царь сначала не принял их как послов, потому что в верющей королевской грамоте они не были названы, но потом принял: деньги, 20000 рублей, были у них взяты на время, с обещанием отдать назад. Когда война с Польшею была окончена, в июле 1620 года приехал в Москву Мерик и был принят царем и патриархом: патриарх сидел подле царя по правую сторону, бархатное место его было сдвинуто с государевым местом, но образ над патриархом был особенный с застенком, по правую сторону патриарха на окне стоял крест на золотой мисе; митрополиты, архиепископы и епископы сидели от патриарха по правую сторону, а бояре, окольничие и дворяне большие сидели по-прежнему от государя по левую сторону в золотых шубах и черных шапках; по правую сторону на окольничьем месте, поотодвинувшись от духовенства немного, сидел окольничий Никита Васильевич Годунов да казначей Траханиотов, потому что Годунов встречал и являл посла, а Траханиотов являл поминки. Годунов, являя посла, обращался к обоим великим государям, но руку целовал посол только у одного царя. Посол говорил речи и царю и патриарху: когда патриарх, выслушав речь, встал, поклонился по обычаю и спросил про королевское здоровье, то царь в это время для отца своего встал же, грамоты посол подал две — царю и патриарху. Мерик говорил царю и патриарху особо (называя царя кесарским величеством), что король обрадовался заключению мира с Польшею и освобождению Филарета; потом подал поминки двойные — царю и патриарху: царю — солонку хрустальную, обложенную золотом с дорогими каменьями и жемчугом, инорога серебряного вызолоченого, льва серебряного вызолоченого, птицу струса (страуса) серебряную вызолоченую, пять кубков серебряных вызолоченых, две фляги серебряные вызолоченые, лохань да рукомойник серебряные вызолоченые, сосуд каменный, покрышка и поддонник у него золотые, разные шелковые материи и сукна, два попугая индейских, зверя индейского антилопа; патриарху — сосуд хрустальный, обложенный вызолоченым серебром, четыре кубка с вызолочеными покрышками, рукомойник да лохань серебряные вызолоченые, бархат, атлас, кресла, обитые бархатом вишневым, шитые золотом канителью.

При переговорах с боярами Мерик объявил, что Дюдлей Дикс привез государю на вспоможенье 100000 рублей, но что Финч и Смит всех этих денег не отдали, а дали только малую долю — 40000 ефимков, или 20000 рублей: король, посылая деньги, не велел просить никакого заклада, велел только говорить о письме за царской печатью для укрепленья. Потом Мерик жаловался, что английские купцы потерпели большие убытки (именно 144000 рублей) от Смутного времени, от грабежа и от того, что обедневший народ не покупает их товаров, наконец, от того, что деньги русские стали легче весом: прежний рубль равнялся 14 шилингам английским, а теперь тот же рубль стоит всего 10 шилингов; кроме того, убыток от прикащиков и слуг, которые исхарчили много их гостиных денег, да сосватались и поженились на московских урожденках или вступили в службу к государю, нарочно подданство приняли, чтоб гостям английским кривду учинить и отчета господам своим никакого не отдать: вследствие этого Мерик просил, чтоб ни одному прикащику и слуге нельзя было в России жениться и в службу вступать без ведома и позволения большого гостя английского, чтоб сперва они ехали в Англию для счета с гостями, а потом уже могут вступать в царскую службу. Наконец, Мерик опять начал просить дороги Волгою в Персию. Опять государь велел собрать гостей московских, сказать им о просьбе Мерика да прибавить, что англичане за дорогу в Персию дадут в помощь казны, что будет пригоже: «Государь царь и святейший патриарх велели вам, гостям, об этом объявить да вам же велели объявить: ведомо вам всем, что по грехам в Московском государстве от войны во всем скудость и государевой казны нет нисколько: кроме таможенных пошлин и кабацких денег, государевым деньгам сбору нет, а городам разоренным дана льгота; что собиралось казны с вас, гостей и торговых людей, пятинной и запросной деньги, то все государь для вашей легости отставил, а служивых людей, козаков и стрельцов в городах прибыло, жалованье им дают ежегодно, докуки государю и челобитье от служивых людей, от дворян и детей боярских большие, а пожаловать нечем. Если по грехам будет который недруг, то казны готовой нет и вперед завести неоткуда: а если дать английским гостям дорогу в Персию, то не будет ли от того московским гостям и торговым людям помешки и оскуденья?»

Гости и торговые люди отвечали: «Бьем челом за милость великих государей, а в том: дать ли дорогу англичанам в Персию или нет? — их государская воля: они, гости и торговые люди, будут говорить по своему крайнему разумению, только б государь милость показал, за то на них опалы не положил, что они будут говорить спроста». Боярин князь Иван Борисович Черкасский и дьяк Грамотин сказали им, чтоб говорили прямо, без всякого спасенья, и начали спрашивать гостей порознь, по одному человеку. Гость Иван Юрьев сказал, что если уступить англичанам путь по Волге в Персию, то убыток будет государю и гостям русским, ибо теперь московские и понизовых городов торговые люди ходят в Персию многие, москвичи, ярославцы, костромичи, нижегородцы, казанцы, астраханцы, а с тезиков, которые приезжают в Астрахань, берут с рубля по 4 алтына; когда же англичане станут ездить в Персию, то тезики перестанут ездить в Астрахань. Если с англичан брать пошлину, то государевой казне прибыль будет большая, а у торговых людей промыслы отнимутся, потому что им с англичанами не стянуть; если только от того государю будет помощь большая, англичане станут платить пошлину большую, то волен бог да государь, а им для собрания государской казны на время и потерпеть можно, хотя и убыточно. Гость Григорий Твердиков говорил: «В том государская воля: сами они, гости, видят, что государь мыслит об этом для скудости: пусть государь только велит англичанам торговать указными своими товарами заморскими, а русскими товарами торговать им с персиянами не велит: русские товары туда ходят: соболи, кость, рыбий зуб, цки бельи, кожи-юфти: да в Московское же государство привозят из немецких государств ефимки, и от того государевой казне и им, гостям, прибыль большая, пошлина с ефимков сходит многая: а теперь если ефимки пойдут в Персию, то государевой казне будет убыль многая, а им оскуденье, в Персии лучший товар ефимки и деньги старые московские, а в Московском государстве серебра будет мало и торговым людям помешка и оскуденье». Григорий Никитников говорил: «Как стало разоренье Московскому государству и думали, что быть ему за польским королем, то голландцы тотчас послали к литовскому королю, давали 100000 рублей, чтоб король дал им одним дорогу в Персию. Если и англичане теперь дают в государеву казну много, в том его государская воля, а даром давать дороги в Персию не для чего. Государю было бы прибыльнее поторговаться с англичанами и голландцами вместе, они одни перед другими больше дадут. Брать с них небольшую пошлину и думать нельзя, потому что московским торговым людям быть от них без промыслу, и государю, думать надобно, челобитье будет от всей земли, потому что теперь за персидские промыслы торговые люди взялись многие и от того богатеют, а государю идет пошлина большая». Родион Котов сказал: «Боятся наша братья того: только англичанам дать дорогу в Персию, и их промыслы станут; но этого не угадать, всякому своя часть: и большим товаром торгуют, и малым промышляют, как кто сможет. Вот и у Архангельского города торг неровный: сначала приезжают мелкие люди с небольшими товарами и торгуют ими, а после приходят с большими товарами и также торгуют, меньшие не остаются же, а всякий по своей мере исторгуется, так и тут: иные персияне станут с англичанами торговать в Персии, а другие поедут в Астрахань, одним англичанам своими товарами как Персию затворить? много в Персии охочих торговых людей, поедут за русскими товарами». Остальные гости были против позволения, разве только англичане дадут большие деньги в казну; говорили также, что надобно спросить купцов ярославских и нижегородских, потому что они больше всех торгуют с Персиею.

Вследствие этих ответов бояре спросили у Мерика: какие товары английские гости повезут в Персию? Какие будут там покупать и где им этими товарами торговать — в Московском ли государстве или возить за море? Какая прибыль будет от того государевой казне и какую пошлину станут платить или сколько денег дадут в казну? Мерик отвечал, что англичане будут привозить в Персию сукна, ефимки, олово сухое и другие английские товары, а в Персии покупать шелк сырой, краски, ревень, кисеи, миткали, дороги камки, а те товары, которые привозили в Московское государство, и вперед будут провозить, дороги эти товары не будут». Бояре сказали: «Это так, но какая прибыль казне государевой, потому что торговля будет в Персии?» Мерик отвечал: «Если царское величество велит устроить торговым людям иных государств съезд и торг в Астрахани, то в таможенной пошлине будет прибыль большая». Бояре спросили: «Какую пошлину английские гости будут платить?» Мерик отвечал: «Об этом мне не наказано. А если вы, бояре, думаете, что от нашей торговли с Персиею государевой казне и людям убыток будет, то я и говорить об этом перестану, король мой убытка государю и его людям не желает».

Таким образом, вопрос о пошлине разом остановил все дело, ибо англичане надеялись беспошлинно провозить свои товары в Персию. Начали говорить о других делах; на жалобу Мерика, что новые деньги делаются легче весом, бояре отвечали: «После царя Феодора Ивановича в Московском государстве учинилась смута, многое разоренье и земли запустение, царская казна разграблена, а служивых людей умножилось, и жалованья дать нечего; государи христианские пограничные помощи не подали; так поневоле деньги стали делать легче, чтоб государство было чем построить и служивых людей пожаловать, да и не новое то дело: во многих государствах то бывало в воинское время, не только золотые или деньги бывали дороже или легче прежнего, во многих государствах торговали медными или кожаными деньгами, и теперь медными деньгами торгуют мало не везде: а как скоро которое государство поисправится, то опять и деньги поправляются, а укоризны в том нет никакой. Английские гости всякие товары стали продавать дороже прежнего: при прежних государях продавали золоченое серебро в деле гривенку но три рубля, а белое и без четверти, а теперь продают гривенку по пяти рублей и больше, а серебро в сосудах провозят не самое чистое, мешанное с медью, также и сукна привозят перед прежним хуже, поставы меньше, короче и уже и в мочке сукон убывает много, а ценою дороже перед прежним мало не в полтора раза, да и не одни английские гости в Московское государство приезжают, торгуют и других земель торговые люди, но они убытков себе в деньгах никаких не сказывают». Мерик отвечал: «Голову свою дам и честь свою отложу, если серебро хуже старого; а об сукнах от короля крепкий заказ: велено сукна делать добрые и поставы по прежней мере, король не хочет обманом жить». Насчет приема в службу английских прикащиков и слуг бояре отвечали: «У нас иноземцев в царскую службу неволею не берут, силою никого не женят и в Московском государстве неволею не оставляют никого; а кто царскому величеству бьет челом в службу, таких великий государь не оскорбляет, ко всяким иноземцам милость свою показывает и от своего царского жалованья не отгоняет. А вот при царе Борисе Федоровиче были посланы в Английскую землю для науки молодые дети боярские, и они там задержаны неволею, а Никифор Алферьев и от веры нашей православной отступил и, неведомо, по какой прелести, в попы стал; король бы непременно их прислал, чтоб братской дружбе и любви нарушенья не было». Мерик отвечал, что один из них умер уже, двое — в Индии: как приедут, так их пришлют, а Никифор объявил, что он ехать в Москву не хочет, неволею же послать король не произволил. «Да и говорить теперь об этом нечего, — прибавил Мерик, — со мною об этом деле не наказано». Мерик просил, чтоб к английским гостям был назначен особый попечитель из бояр: на это ему отвечали, что ведают и будут ведать английских гостей в одном Посольском приказе, а о делах их будут доносить царю думные посольские дьяки. Мерик просил, чтоб государь отдал назад 20000 рублей, присланные ему королем на вспоможенье против поляков, просил на том основании, что король нуждается в деньгах, должен помогать зятю своему Фридриху Пфальцскому, королю богемскому. Деньги отдали. От пустых земель, выпрошенных прежде Мериком, теперь он сам отказался: «Королевское величество решил, что в чужой земле пашню пахать неприлично».

Отделались от англичан; явились французы с теми же требованиями. Еще в 1615 году царь отправил во Францию посланников — Ивана Кондырева и подьячего Неверова с объявлением о своем восшествии на престол и с просьбою о помощи против поляков и шведов: «Послали мы к вам, брату нашему, — говорилось в царской грамоте, — наше государство обвестить, Сигизмунда короля и шведских, прежнего и нынешнего, королей неправды объявить. А вы, брат наш любительный, великий государь Людвиг король, нам бы, великому государю, способствовал, где будет тебе можно». Понятно, что Людвиг XIII ничем не способствовал. Но осенью 1629 года приехал в Москву в первый раз французский посол Людвиг Деганс (Де-Гэ Курменен). По царскому указу новгородский воевода послал навстречу к нему пристава Окунева с лошадью. Пристав хотел ехать по правую сторону посла, но тот с левой стороны не поехал и не трогался с того места, где встреча была; пристав ему говорил, что у государя бывают турские, персидские, немецкие и другие послы и по левую сторону ездят; француз отвечал, что Турция, Персия, Крым — земли не христианские, а его король христианский и потому ему по левую сторону не ехать, у него о том от короля приказ. Пристав ему говорил: для чего он об этом прежде не объявил до въезда в землю государеву? Посол отвечал, что он русского обычая не знает, потому и не писал, и хотел ехать назад в Юрьев Ливонский, с той лошади сошел, которую прислал ему воевода, подводу, на которой ехал, покинул, стал в телегах да и говорит, что ему учинен позор и он за свой позор смерть примет. Ему говорили, что из государевой земли без государева указа его не отпустят; он отвечал: «Если меня назад и не отпустят, то я буду стоять, корм и питье стану покупать на свои деньги, а с левой стороны не поеду», и стоял до вечера. Наконец француз придумал средство: пусть едут два пристава: один — по левую, а другой — по правую сторону, а он — в середине; Окунев, посоветовавшись с псковским архиепископом, согласился, сам ехал по правую сторону посла, а по левую ехал один сын боярский в виде пристава. Окунев доносил, что французы, едучи дорогою, государевым людям чинили насильства и обиды, посол их не унимал, а пристава не слушались.

Приехавши в Москву, посол бил челом, чтоб государь велел ему давать вина французского да рейнского, а что им идет государева жалованья, питья, и они к тому питью не привычны, да бил челом еще об уксусе. Вина и уксусу дали. Потом он стал требовать, чтоб на представлении государю ему быть при сабле, и Кондырев пред его королем был в сабле; чтоб, изговоря царского величества титул, речь говорить ему в шляпе; наконец, чтоб дали ему возок. Во всем этом отказали. В ответе бояре прежде всего начали говорить, что титул царский в королевской грамоте не сполна написан. Посол отвечал: «У государя моего в государстве повелось изначала, что он ко всем великим государям в грамотах своих имен и титулов не пишет, также и своего королевского имени и титула не пишет, и новостей вводить нельзя». Бояре сказали: «Отчего же с Кондыревым прислана грамота и в ней царское именованье написано сполна?» Посол отвечал, что король велел это сделать по просьбе Кондырева: «Если так писать, как государев титул говорят, то в титуле написаны многие места, всего нам и не упомнить». Бояре говорили, что до сих пор такого образца не бывало ни от которых государей. Посол отвечал: «Если угодно, то государь его вперед царское именование и титул велит описывать, в том он клянется именем божиим и королевскою головою». Когда кончились споры о титуле, то посол объявил статьи: 1) король хочет с царем быть в крепкой дружбе и любви, что царю годно в его государстве, товары или какая сила, то король ни за что не стоит. 2) Торговля подданных обеих сторон без явки и без пошлины. 3) У французских купцов в Московском государстве вольности не отнимать и взаперти не держать: держать им священников и учителей своей веры; быть у них начальному человеку и ведать их во всем. 4) Есть в их странах дом австрийский, в нем князь особый (король испанский), цесарю друг и цесарева рода, и с польским королем они стоят заодно, помощь чинят немалую; королю французскому тот австрийский князь недруг, а царю недруг польский король; прибыль себе те князья получают от того, что посылают торговать в восточную землю, и тем польскому королю помогают; так если царь с французским королем будет в дружбе и любви, торговлю велит францужанам в Московском государстве дать повольную, то государь его станет австрийский дом теснить и торговлю их восточную отнимет, у них силы убудет и польскому королю помогать перестанут. 5) Царское величество позволил бы францужанам ездить в Персию чрез свое государство; от того царю и его подданным будет прибыль большая: англичане, голландцы и брабантцы покупают товары во Французской земле, в Московском государстве продают их дорогою ценою и товары привозят обычные, а францужане станут товары привозить самые добрые и продавать по своей прямой цене. Царское величество — глава и начальник над восточною страною и над греческою верою, а Лудовик король французский — начальник в полуденной стране, и когда царь будет с королем в дружбе, любви и соединенье, то у царских недругов много силы убудет: цесарь римский с литовским королем заодно, а царю с королем французским потому же надобно быть в дружбе и на недругов стоять заодно. Французский король турскому султану друг; зная, что царскому величеству турский султан друг, а над православною христианскою греческою верою царское величество начальник, зная это, король наказал послам своим в Царе-граде, чтоб они русским людям и грекам, которые при них будут, в Царе-граде во всяких делах помогали. Такие великие государи — король французский и царское величество везде славны, других таких великих и сильных государей нет, и подданные их все люди во всем им послушны; не так, как англичане и брабантцы делают все по своему хотенью, что есть дешевых товаров, скупят в Испанской земле, да русским людям и продают дорогою ценою, а францужане будут продавать все дешево. Бояре отвечали отказом в беспошлинной и в персидской торговле, говоря, что французы могут покупать персидские товары у русских купцов, кроме заповедных — белого шелка сырого и селитры; отказали и в учителях веры для французов, потому что у других иноземцев таких нет в Москве, хотя посол и утверждал, что в Париже 12 церквей греческих и у французов обычай бывать у отца духовного по четыре раза в год, так без отцов духовных быть им нельзя. Таким образом, Курменен уехал, не добившись ничего нового.

Вслед за французским в августе 1630 года явились послы голландские — Альберт Конрад Бург и Иоган Фелтдриль, били челом великим государям, Михаилу и Филарету, за то, что они жалуют торговых голландских людей, и объявили от имени Штатов и принца Генриха Оранского, что они начали войну с королем испанским и его советниками, папою римским и цесарем. Король испанский, папа римский и цесарь ищут всюду ввести свою проклятую папежскую веру, а православную христианскую искоренить, и царскому величеству они недоброхоты же; так, Штаты и принц Генрих велели царскому величеству объявить, что они хотят иметь с ним дружбу и соединение и торгу в Московском государстве хотят прибавить: а когда они с царским величеством будут в дружбе и торговля их будет прибавлена и укреплена, то папежанам всем будет поруха большая. Голландцы ведут торговлю в Литовской земле, в Данциге покупают пепел и золу и лен и пеньку дорогою ценою и польскому королю платят пошлины большие, литовским торговым людям от того барыши большие, но Штатам и принцу Генриху известно, что товары эти идут в Литовскую землю из Московского государства, так царское величество учинил бы заказ, чтоб московские люди этих товаров — золы, льну и пеньки в литовские города не возили, а возили бы к Архангельскому городу, а голландцы эти товары станут у них покупать, царской казне будет прибыль большая, а польскому королю ежегодного убытка будет по 100000 ефимков больших, и подданные его будут без промыслу и в скудости; когда царское величество на это согласится, то Штаты и принц Генрих закажут своим подданным накрепко, чтоб они в Данциг на кораблях за товарами не ходили, а ездили бы к Архангельскому городу. Кроме того, Штаты и принц Генрих велели царскому величеству объявить: государь жаловал иноземцев, велел в Московском государстве хлеб покупать, но тот весь хлеб очутился у них в Голландской земле, иноземцы продали его у Архангельского города голландцам и барыши себе взяли большие, двойные деньги. Государь бы пожаловал, велел голландцам приезжать к Архангельскому городу и в Москву и с русскими торговыми людьми торговать повольною торговлею, а пошлину брать умеренную, как с других иноземцев берут. Да высокие же Штаты приказали просить, чтоб царское величество и его святейшество приказали вывозить в Нидерланды хлеб и селитру, сколько можно, за что Штаты позволят царским подданным вывозить из Нидерландской земли всякие товары, деньги и военные запасы и всякую помощь царскому величеству оказывать.

Послам отвечали, что многим безымянным голландским торговым людям торговать в Москве и в других городах нельзя, потому что государевым людям от того будет теснота и убытки большие: так они бы, послы, написали именно, скольким их людям голландским торговать в Москве и по городам, ибо и англичане торгуют не многие же люди. Государь и святейший патриарх указали голландцам держать в Москве агента точно так же, как и англичане держат: что же касается до продажи золы, льна и пеньки только голландцам, то, когда будет голландский агент в Москве, он станет уговариваться с московскими торговыми людьми и голландцы будут покупать эти товары в Москве и в указных городах. Послы говорили: «Слышали мы слухом и подлинно знаем, что Московское государство землею пространно, и многие земли, на которых можно хлеб пахать, лежат пусты: если царское величество и отец его святейший патриарх позволят голландским торговым людям приезжать многим, кто захочет, то из них те, которым пашенное дело за обычай, станут великим государям бить челом, чтоб они эти пустые земли пахать позволили, голландцы станут распахивать по своему обычаю и товары всякие готовить, как у них ведется; от этого царской казне будет многая прибыль в пошлинах, а московским торговым людям будут барыши добрые: из Швеции, из восточной и западной Индии и из Голштинии сами присылают и просят у голландских Штатов, чтоб голландским торговым и всяким людям позволили приезжать и пустые места распахивать, но Штаты этого не позволили, а велели просить у царского величества, чтоб голландским всяким людям приезжать в Московское государство для торговли и для пашни». Но в Думе решили: «В пашне отказать и всяким людям мимо письменных торговых людей не ездить». Отказано было и в том, чтоб хлеб и селитру продавали исключительно голландским купцам; государи приказали только продать голландским послам 23000 четвертей ржи из того хлеба, который назначен был в Астрахань. Послы просили, чтоб позволено было голландцам по Двине-реке и у Архангельского города самим лес рубить и у русских людей покупать лес большой дубовый и сосновый, корабли из него делать у Архангельска, а другой лес возить к себе за море. Это было дозволено с условием, чтоб голландцы нанимали русских людей рубить лес и покупали бы его только у русских людей. Наконец, послы просили, чтоб позволено было голландцу Ернесту Филипсу и компании производить тридцать лет исключительную и беспошлинную торговлю с Персиею через Московское государство, за что компания будет вносить ежегодно в царскую казну по 15000 рублей. На это отвечали, что быть тому невозможно. Английскому королю отказано по челобитью торговых людей Московского государства. Бояре спросили послов: только ли им и наказа, что о торговле? Послы отвечали: «Кроме торговли, нам ни о каких других делах не наказано, а торговля дело большое: во всех государствах большая дружба и государям прибыль, а подданным прибытки бывают от торгового промысла». Бояре сказали на это: «Между государями и государствами дружба и любовь бывает не для одной торговли».

За голландцами явились датчане с теми же предложениями. В июне 1631 года приехал в Москву полномочный датский посол Малтеюл Гизингарский для заключения мирного докончания и с требованиями: 1) чтоб между обоими государствами была беспошлинная торговля; 2) в 1630 году позволено было датчанам купить хлеба 3000 ластов: хлеб куплен, но не сполна, так теперь бы позволено было докупить беспошлинно и вперед бы с хлеба пошлин не брать: 3) чтоб голландскому купцу Давиду Николаеву позволено было быть агентом над датскими торговыми людьми, дать ему жалованную грамоту, написать гостиным именем; 4) чтоб дана была дорога датским купцам в Персию; 5) чтоб позволено было ему, послу, посмотреть гроб королевича Иоанна. Послу отвечали, что в шахову землю дороги никому давать не велено; об агенте указ будет после мирного докончания; хлеба велено купить в три года 75000 четвертей ржи, по 25000 на год: пусть так и будет; о беспошлинной торговле отказано; что же касается до мирного докончания, то для этого царь отправит своих послов к датскому королю. К ответу своему бояре присоединили жалобу, что в 1623 году приходили в государеву землю, в Кольское становище, шесть датских кораблей и царских подданных погромили, причем датчане говорили, что делают это по повелению своего короля за пожитки немчина Клима Юрьева, который приезжал в Кольский острог в 1620 году. А тот немчин Клим Юрьев, будучи в Кольском остроге, воровал, говорил про великого государя и про его землю непригожие слова, делал многую ссору и хотел без царского повеления идти в Пустоозеро; за это его взяли на время к Архангельскому городу, пожитки его были переписаны, а потом его за море отпустили и пожитки отдали.

Посол просил, по крайней мере, чтоб позволено было на будущие годы покупать хлеб сверх прежде позволенного, чтоб взятые пошлины с хлеба возвратили и вперед не брали; ему отвечали: в будущие годы каков хлебу будет урожай и какова цена, этого теперь знать нельзя; с недокупленных 25000 четвертей, которые пойдут на 1632 год, пошлин брать не велено. Наконец, посол обратился к главному. «Я прислан, — говорил он, — для заключения мира, и не понимаю, зачем это дело откладывалось до других послов, которых отправят в Данию?» Бояре отвечали, что он прислан один, без товарищей, и потому при нем одном царь не будет креста целовать на докончанье, так не повелось. Посол возражал, что король его всюду посылает по одному послу, и ему верят по грамотам королевским. Но в Москве боялись, чтоб мирное докончанье с Данией не повредило дружественным отношениям к Швеции, и потому бояре отвечали послу: «Закрепить с тобою нельзя еще потому, что тебе ничего не наказано о друге царском, короле Густаве-Адольфе: хочет ли король Христиан быть в такой же дружбе с шведским королем Густавом-Адольфом, как и с нашим государем?» Бояре предложили написать договорные грамоты и послу целовать крест, чтоб задора, обид и неправд никаких с обеих сторон не было, пока вечное докончание совершится: посол согласился, но когда надобно было писать грамоты, то вышел спор: посол никак не согласился в своей записи написать имя королевское после царского, почему и был отпущен без грамоты и без ответного списка за его упрямство, при отпуске ему не позволено было ничего сказать в свое оправдание, у руки царской он был, но скамейки ему не было, за его упрямство царь и патриарх сесть ему не велели, также и стола ему не было.

Вслед за этим упрямцем отправились в Данию (в декабре 1631 года) московские послы, дворяне Василий Коробьин, Иван Баклановский и дьяк Грязев, с наказом настаивать, чтоб имя царское было написано прежде королевского: если скажут, что шведский король имя свое пишет в грамотах прежде царского, то отвечать: «Шведский король царскому величеству друг, показал великому государю нашему многую дружбу, любовь и правду, великий государь наш шведскому королю подвижен своею царскою дружбою и любовью против его многого добра, а докончанье учинено с шведским королем в то время, как Московское государство было в разоренье, и шведский король во всем ищет царскому величеству чести и повышенья».

Послов ждал дурной прием: их поставили в Копенгагене у купца, двор был очень худ и тесен, самим им и малых покоев не было, запасов положить и людям деться негде; у посольского двора поставили сторожей, многих людей, солдат с ружьем, и берегли накрепко, государевым людям со двора и к послам на двор никакому человеку ходить не велели. Послы спрашивали у толмачей, что это значит. Те отвечали, что теснота учинена по жалобам посла Малтеюла и особенно толмача Клима Блома, будто им в Москве на приезде и на отпуске было оскорбленье великое, будто были заперты и во всем была им скудость, и отпущены ни с чем. После представления король обедать послов не позвал, а прислал корм к ним на дом, причем секретарь королевский объявил, что они, датчане, будут пить наперед чашу королевскую, а потом царскую и патриаршескую, по московскому обычаю пить прежде здоровье своего государя; послы не согласились, здоровья королевского не пили, пили одни датчане, а потом послы царской чаши уже не предлагали. Начали говорить о вечном докончании: король не согласился, чтоб его имя было поставлено после царского, и послы были отпущены только с любительными грамотами, не сделав ничего.

В 1630 году приехали в Москву послы от Бетлем-Габора, называвшегося королем венгерским. То были два француза — один Карл Таллеран, маркиз Дасседевиль, другой Руссель. Последний обнес своего товарища перед московским правительством в злых умыслах, и несчастного Дасседевиля засадили в Костроме за пристава. Герцог Соассонский, принимая участие в судьбе Дасседевиля, просил английского короля Карла 1 исходатайствовать у русского царя освобождение ему; король согласился и вместе с Генрихом Нассауским прислал об этом деле грамоты к царю и патриарху в 1632 году. Грамоты привез француз Гастон де-Шарон и получил такую ответную грамоту к английскому королю: «Присылал к нам послов своих Бетлем-Габор, король венгерский, о дружбе и любви и в своих грамотах писал, что отправил к нам послов своих, Карлуса Тулрандуса, которого ваше величество пишете теперь маркизом, и Якова Русселя. Когда эти послы были у нас, то пришла весть, что венгерского короля Бетлем-Габора не стало, и посол его Карлус хотел ехать из нашего государства к испанскому королю и хотел турецкого султана Мурада с испанским королем ссорить; но так как мы с турецким султаном в дружбе и любви, то мы этому Карлусу велели побыть в нашем Московском государстве до времени, чтоб он султана с королем испанским не ссорил; и теперь, не сославшись с султаном Мурадом и не сыскавши об этом деле допряма, освободить его нельзя». Уже в 1635 году сам король Лудовик XIII прислал в Москву грамоту, в которой просил царя отпустить Таллерана, и просьба была исполнена.

Мы видели, что царь Михаил начал очень дружественные сношения с персидским шахом Аббасом, который прислал даже денег ему на помощь. В 1618 году поехали из Москвы в Персию князь Михайла Петрович Борятинский, дворянин Чичерин и дьяк Тюхин с благодарностию за присланное и с просьбою прислать еще денег ратным людям на жалованье по случаю войны польской. Эти послы были встречены сухо; шах велел призвать к себе младшего из них, дьяка Тюхина, и тот должен был выслушать сильную выходку против обычного в Москве обращения с иностранными послами, — обращения, против которого тщетно до сих пор протестовали правительства европейские: Аббас говорил Тюхину с сердцем: «Приказываю с тобою словесно к великому государю вашему, и ты смотри ни одного моего слова не утаи, чтоб оттого между нами смуты и ссоры не было: я государя вашего прошенье и хотенье исполню и казною денежною его ссужу, но досада мне на государя вашего за то: когда мои послы были у него, то их в Москве и в городах в Казани и Астрахани запирали по дворам как скотину, с дворов не выпускали ни одного человека, купить ничего не давали, у ворот стояли стрельцы. Я и над вами такую же крепость велю учинить, вас засажу так, что и птице через вас не дам пролететь, не только вам птицы не видать, но и пера птичьего не увидите. Да и в том государь ваш оказывает мне нелюбовь: воеводы его в Астрахани и Казани и в других городах моим торговым людям убытки чинят, пошлины с них берут вдвое и втрое против прежнего, и не только с моих торговых людей, но и с моих собственных товаров, и для меня товары покупать запрещают: грошовое дело птица ястреб, купил его мне мой торговый человек в Астрахани, а воеводы ястреба у него отняли и татарина, у кого купил, сажали в тюрьму, зачем продавал заповедный товар! Вы привезли мне от государя своего птиц в подарок, а я из них только велю вырвать по перу да и выпущу всех — пусть летят, куда хотят. А если в моих землях мои приказные люди вашего торгового человека изубытчат, то я им тотчас же велю брюхо распороть».

После этого послов долго не отпускали: князь Борятинский и умер в Персии, а Чичерин и Тюхин возвратились в 1620 году с шаховым послом Булат-беком. В грамоте, поданной последним, Аббас писал: «Желаем, чтоб между нами, великими государями. дружба, любовь и соединение были по-прежнему, а если какое дело ваше случится у нас в государстве, то вы нам о нем объявите, и мы станем его с радостью исполнять. Пишем к вам о дружбе, любви и соединении, кроме же дружбы и любви ничего не желаем». На ответе посол объявил боярам о желании шаха, чтобы царь велел поставить в Кумыцкой земле города, вследствие чего между шахом и царем никого другого в соседях не будет, и недругам своим оба будут страшны. Посол жаловался также на обиды, делаемые персидским купцам воеводами, таможниками и толмачами. Думный дьяк Грамотин в свою очередь жаловался на дурной прием, который был сделан в Персии московским послам князю Борятинскому с товарищами, жаловался и на то, что шаховы войска разорили Иверскую и Грузинскую землю, несмотря на то что земли эти православные и находятся под властию государя московского. С этим Булат-бек и отправился; а между тем несчастный дьяк Тюхин дорого платился за то, что ездил к шаху один и выслушивал его выходки. Когда Чичерин и Тюхин из Астрахани дали знать царю, как у них делалось дело в Персии, то государь говорил с боярами, что Тюхин, ездивший без своих товарищей один к шаху, сделал это вопреки прежним обычаям неведомо для какой меры, и потому чаять в нем воровства. Вследствие этого подозрения указал государь послать навстречу к послам дворянина доброго, который должен встретить их на дороге между Казанью и Нижним, взять у Тюхина все пожитки и письма, переписать и перепечатать и самого Тюхина привезти в Москву. Несмотря на то, что Чичерин и толмач оправили Тюхина, показав, что он ездил к шаху по неволе, бояре нашли разные другие грехи и приговорили: «Михайлу Тюхина про то про все, что он был у шаха наедине, к приставу своему Гуссейн-беку на подворье ходил один и братом его себе называл, польских и литовских пленников из московской тюрьмы взял с собою и в Персии принял к себе обосурманившегося малороссийского козака, — расспросить и пытать накрепко, ибо знатно, что он делал для воровства и измены или по чьему-нибудь приказу». Было несчастному 70 ударов, две встряски, клещами горячими по спине жгли, — а в измене и воровстве не признался: о литовских пленниках сказал, что дали ему их из разряда по челобитной; черкашенина взял к себе в Персии для толмачества; пристав называл его кардашом (братом), и он называл его кардашом, без хитрости. Несмотря на то, бояре приговорили дьяка Тюхина за измену и воровство сослать в Сибирь и посадить в тюрьму в одном из сибирских пригородов.

Иной прием, чем Борятинский с товарищами, получили московские посланники, отправленные в Персию в 1621 году, Коробьин и Кувшинов: Аббас осыпал их любезностями, поднимая руки и глаза к небу, говорил: «Государство мое, и люди мои, и казна моя — все не мое, все божие да государя царя Михаила Феодоровича, во всем волен бог да он, великий государь». В 1624 году шаховы послы, Русан-бек и Булат-бек, поднесли патриарху Филарету драгоценный подарок, срачицу Христову, похищенную в Грузии. Но персиянам в Москве и русским послам в Персии не счастливилось. На Русан-бека царь жаловался шаху, что он делал всякие непригожие дела и был у царского величества в непослушании, и Русан поплатился за это головою. Вместе с Русан-беком приехали в Персию московские послы, князь Григорий Тюфякин, Григорий Феофилатьев и дьяк Панов; на них шах жаловался царю, что когда они пришли в Персию, то он, Аббас, находился в то время под Багдадом и просил послов прислать к нему туда кречетов, но они не прислали, и когда потом представились ему, то поднесли птиц живых две или три, да поднесли птичьи хвосты и перья; потом присланы были с ними от царя к шаху оконничные мастера, и они этих мастеров не прислали вовремя, по шаховой просьбе, не пошли представляться к шаху на том основании, что не могут представляться вместе с другими послами; когда шах звал их на площадь смотреть конское ученье, то они не послушались, не поехали; наконец не пошли к шаху в том платье, которое он им подарил. Во всем этом послы поступили по букве наказа, и бояре объявили шахову послу, что Тюфякин с товарищами не виноваты; несмотря на то, однако, царь верит шаху, что послы прогневили его, и потому велел положить на них наказанье великое. Действительно, положена была на послов опала за то, что когда за столом у шаха пили царское здоровье, то князь Тюфякин не допил своей чаши. За такую вину послов следовало бы казнить смертью, сказано в приговоре, но государь для сына своего царевича Алексея и по просьбе отца своего, патриарха Филарета Никитича, велел только посадить их в тюрьму, отобравши поместья и вотчины. Кроме этой вины нашлись еще другие: в городе Ардебиле князь Тюфякин велел украсть татарчонка, которого продал в Кумыцкой земле, а в Кумыцкой земле велел украсть девку и вывез ее тайком, положивши в сундук.

С Австриею не было сношений и после Деулинского перемирия; в начале 1632 года приехал было на границы посол императора Фердинанда II, ноне был принят, потому что двор его состоял из поляков, с которыми уже готов был разрыв. Хронограф, который, как мы видели, не очень приязненно отзывается о Филарете Никитиче, упрекает его и в том, будто он был виновником второй польской войны, ибо желал отомстить полякам за претерпенные от них притеснения. Мы не имеем возможности определить чувства Филарета относительно Польши, но должны заметить, что, каковы бы ни были эти чувства, война была неминуема. На Деулинское перемирие согласились в Москве, не имея средства с успехом вести войну, желая отдохнуть хотя немного, собраться с силами и освободить отца государева из заточения; но долго оставаться в том положении, в какое царь Михаил был поставлен Деулинским перемирием, было нельзя: Владислав не отказался от прав своих на московский престол, польское правительство не признавало Михаила царем, не хотело сноситься с ним, называть его, — и это при беспрерывных столкновениях, беспрерывных сношениях двух соседних государств! Русские никак не могли войти в подобные отношения, требовали, чтоб польские державцы называли в своих грамотах великого государя Михаила Федоровича, те отказывались, но одного отказа было мало; некоторые из них осмеливались писать про Михаила непригожие речи, называть его полуименем, порочить его избрание! Нужна ли была еще к тому мстительность Филарета Никитича, чтоб начать войну при первом удобном случае?

Уже в сентябре 1619 года царские вяземские воеводы писали к королевским дорогобужским воеводам, жалуясь, что они не называют Михаила царем: те отвечали: «Мы, по наказу и правде, пишем царский титул великого государя Владислава Жигимонтовича всея Руси, да и вперед писать будем, потому что всемогущий бог даровал ему это и вашими душами, душами всего народа московского, всяких людей утвердил; справедливо ли вы поступаете, что мимо его, истинного государя своего, называете государем московским Михаила Федоровича Романова? Мы, однако, с вами об этом не спорим и ссоры не начинаем, пока господь бог волю свою совершит. Говорили много об этом великом деле великие послы, когда нынешний мир постановляли, но и они это не отговорили и не замирили, титула и прав королевичевых на Московское государство не оставили, а еще и утвердили, потому что дело это положили на суд божий, чтоб бог всемогущий, который сам начал, сам же и кончил, о чем и в перемирных грамотах написано; поэтому и дожидаемся суда божия». Бояре в 1619 же году отправили к панам радным посланника Киреевского с грамотою, в которой писали: «Вы бы, паны радные, вперед того остерегали, прошлого, минувшего, отказного дела, за которое кровь христианская лилась, чего государя вашего сыну бог не дал, не начинали, из мысли бы то выложили, и королевича Владислава чуждого государства государем не описывали. А что вы в своем листе писали о боярине князе Иване Ивановиче Шуйском и о Юрии Трубецком, будто они стоят в правде крепко, королевичу служат, от него милость и жалованье принимают, то нам известно, что князя Ивана Шуйского и других в Московское государство не отпустили вы неволею и сделали это против посольского договора; а королевичеву милость и жалованье к князю Ивану и к князю Юрию мы также знаем: князь Иван ходит пешком и служит себе сам, по временам и за сторожами у гайдуков бывает; князю Юрию немного получше, содержат его побогаче, только и он часто от пахоликов ваших бывает в страхе».

Паны отвечали, что по их челобитью король велел князя Шуйского отпустить в Москву; но относительно главного дела неудовольствия увеличивались. Еще боярам, отправлявшимся на Поляновский съезд, дан был наказ: «В городах, которые уступлены в литовскую сторону, державцами сделаны Московского государства изменники: в Дорогобуже Ларька Корсаков, в Серпейске Юшка Потемкин, на Невле Ивашка Мещеринов; пишут они государевым воеводам листы о всяких делах, но царского величества воеводам с изменниками ссылаться непригоже. Когда бояре будут с панами на съезд, то поговорить им, что в уступленных городах державцами посажены Московского государства изменники и всему Московскому государству они грубны: если им быть в украинских городах, то без смут и ссоры в порубежных делах не обойдется». Представление это осталось без действия, и в августе 1620 года Мещеринов прислал к великолуцкому воеводе грамоту, в которой Михаила Феодоровича писал без государского именованья; воевода донес об этом в Москву и оттуда получил грамоту, которую должен был переслать к Мещеринову от имени великолуцкого городового прикащика; в грамоте говорилось: «Пишете в своем листе не по-пригожу, великого государя описываете без государского именованья, чего не только тебе, мужику-вору, и великим государям писать и богом дарованную честь отнимать не годится. Царского величества воевода очень удивляется товарищу твоему, что он пишет не по-пригожу, и мирного постановления не остерегает, а на тебя, бесного пса, пенять нечего, когда ты забыл бога, православную веру и свою природную землю: на тебе какого добра пытать? ты за свое воровство не только в будущем веке божия праведного суда, и здесь мщенья не убежишь: до того у вас недолго, что тебя, крестопреступника, христианского изменника, худой гайдук или сельский мужик, как пса, на корчме или ином каком-нибудь злодействе убьет».

Но мало того, что державцы, указывая на мирное постановление, не хотели называть Михаила Феодоровича царем, некоторые из них начали требовать, чтоб и русские воеводы не называли его царем, а сами начали называть его уничижительным полуименем и заподозривать законность его избрания. Литовский серпейский державца писал московскому мосальскому воеводе Хитрову: «Ты к нам пишешь грамоты не по мирному постановлению, своего М. величаешь царем, как будто не знаешь, что все государство Московское, думаю и сам ты и М. тот, королевичу нашему крест целовали; мир заключен был между государствами, а не с М., посланник Киреевский приходил в Литву не от М., но от панов-рад государства Московского!» На эту грамоту отвечал калужский воевода Вельяминов: «Из вашего письма видно, что вы не шляхетского, а холопского неучтивого ложа дети, и по своей неучтивой, последней, наипростейшей природе скверные ваши уста на великого государя нашего, помазанника божия, отверзаете подобно бешеному псу; на такого помазанника божия вам, собакам, непристойно было хульных своих уст отверзать и таким простым именем его государя злословить». Эта грамота вызвала ответ, еще более дерзкий: «Описываешь М. Романова, жильца государя царя Владислава Жигимонтовича всея Руси, которого воры, козаки, посадили с Кузьмою Мининым на Московском государстве без совета с вами, боярами и дворянами. Ныне он не на своем престоле сидит, а на того, который искони государь и сын государев, а не монашеский». Вельяминов отвечал: «Вы нынешнего короля свого называете шведом; королеву его бесчестите и браните неучтивыми речами и детей их; у вас повелось издавна, с государями вашими как хотите, так и делаете; они на вас за то не гневаются, потому что вспихнете их на королевство, а потом сами и спихнете, как сделали с Генрихом королем, а после того и Стефана короля отравили, который вами хотел владеть, как годно государям. Мы великим государям своим никогда такой измены не делывали… И прежде великий государь патриарх Филарет Никитич в мире был великий и ближний сенатор. Владиславу вашему того великого государства бог не дал за отца его и за его неправды, за вашу собацкую ложь и за лакомство, и вперед Владиславу государства Московского не видать никогда; пошатавшись по чужим землям, может и даром сгинуть, или отправит его на тот свет мачеха, а его родная тетка по матери, что у вас не новое». Серпейский державца не остался в долгу, ругательства усиливались все более и более, дело дошло до последней брани…

Бояре послали к панам список с грамоты серпейского державцы, объявляя, что подобных вещей терпеть не будут, и требуя наказания баламутам. Паны отвечали, что они мирного постановления не нарушают ни в чем, и давали знать, что самозванцы готовы, хотя король им и не благоприятствует: «Сами знаете, что из вашего народа московского некоторые, называясь государскими сыновьями, опять грамоты рассылают и людей вольных военных к себе призывают, с запорожскими и донскими козаками ссылаются и по примеру Дмитрия войною государства Московского доступать хотят: оттого великая смута на вашей украйне была, но король заказ крепкий учинил, чтоб никто из людей его не смел идти». Относительно царя Михаила паны отвечали, что он написан в перемирной записи Михаилом Феодоровичем, а не государем, потому что Владислав от своих прав не отказывался. Относительно же грамоты державца серпейского паны писали: «Мы этот список вычитали и видели, что они как солдаты, служивые люди, не зная письменного обычая, как в чужие государства пишут, попросту писали». В октябре 1620 года приехали в Москву посланники от панов Александр Слизень и Николай Анфорович с теми же речами: «Владислав прав своих на Московское государство не оставил, и вас всех и с вами Михаила Федоровича, которого вы теперь государем у себя называете, от крестного целованья не освободил». Опять паны писали о воровских заводах для угрозы боярам, желая показать, что от короля зависит сдержать и наслать самозванца на Московское государство: «В то время, — писали паны, — как комиссары на Орше платили жалованье войску, разводили его из полков и войско разъезжалось, объявился новый завод: начали метать войску грамоты от имени Ивана Дмитриевича, царевича московского, московским письмом и за московскою печатью, пишут в грамотах, что он жив и просит войско, чтоб оно, помня к себе жалованье отца его, шло в Московскую землю и помогало ему доступать отчины, государства Московского, а он им обещает добрую награду. Многие в войске этому поверили и хотели было на службу к нему идти, но комиссары доказывали рыцарству многими словами, что это выдумка, и пригрозили именем королевским, чтоб никто из них за такое воровское дело не брался; отецкие дети все их послушались, по домам разъехались, а козаки и пахолики некоторые пошли к запорожским козакам, чтоб с ними вместе провожать того Ивана в землю Московскую; тогда король тотчас разослал листы во все украинские места и запорожцам послал приказ с угрозою, чтоб все разъехались с границ».

В таком положении находились польские дела, когда в августе 1621 года приехал в Москву турецкий посланник, грек Фома Кантакузин. Если верить донесениям французского посланника в Константинополе де-Сези, об отправлении этого посольства хлопотал византийский патриарх Кирилл, голландский посланник и несколько турецких вельмож. Султан Осман писал, что он идет с войском на литовского короля: так чтоб царь воспользовался этим случаем отомстить полякам и закрепить дружбу с ним, султаном, шел бы немедленно со всем своим войском на короля. Великий визирь Гуссейн прислал от себя особую грамоту любительному другу своему, московскому королю, в которой писал, что пришло время подпоясаться воинским храбрым поясом, и чтоб царь такого времени не пропускал. Константинопольский патриарх Кирилл писал о том же Филарету Никитичу. Кантакузин объявил от имени султана: «Слух до него дошел, что сын ваш польскому королю послал денег на помощь и сам хочет идти: так он бы этого не делал, а стоял бы с нами на польского короля вместе; а когда султан Польскую землю повоюет и города поберет, то русские города — Смоленск и другие сыну твоему отдаст даром совсем. Ведомо великому государю, сыну вашему, и тебе, великому святителю, — продолжал Кантакузин, — что теперь в Немецкой земле у цесаря рознь великая с люторами и земли у него отошли многие; на Угорской и Семиградской земле султан Осман посадил Бетлем-Габора, на Волошской — сына Михны воеводы, на Молдавской земле — моего тестя, велел им всем стоять против цесаря, чтоб цесарю не дать помогать польскому королю; цесарю теперь стало до себя, и себя ему не оборонить. Султан Осман нарочно послал сюда меня, человека греческой веры, чтоб вы во всем мне верили и на государя моего были надежны: он подлинно стал на польского короля на десять лет и пошел уже в поход, а меня отпустил с дороги; да и цареградский патриарх Кирилл велел вашему святительству говорить накрепко, чтоб сын ваш с султаном стоял заодно и помощи польскому королю не посылал; в том я вам, государям, душу даю, что Осман султан с великим государем, сыном вашим, хочет быть в крепкой братской дружбе и любви, и на польского короля стоять с ним заодно».

Филарет Никитич отвечал: «Бояре с панами радными заключили перемирье, и города некоторые Литве отданы: перемирье это сын мой велел заключить только для меня, между сыном моим и польским королем и сыном его ссылки и любви теперь нет, неправды их и московского разоренья забыть нам нельзя: мы того только и смотрим: хотя бы в малом в чем польский король мир нарушил, то сын мой для султановой любви пошлет на него рать, и людям ратным велено быть наготове, а помощи против султана сын мой польскому королю никогда не давал и не даст, чтоб султан верил в этом моему слову, да и святейшему патриарху Кириллу извести, что наше слово никогда не переменится». С этим Кантакузин и был отпущен.

12 октября 1621 года был у великих государей собор в золотой большой Грановитой палате: на соборе было три митрополита — новгородский, ростовский и крутицкий, архиепископы, епископы, архимандриты, игумены, соборные старцы, протопопы и весь освященный собор: бояре — князь Федор Иванович Мстиславский с товарищами, окольничие, думные люди, стольники, стряпчие, дворяне московские, дьяки, жильцы, дворяне из городов, выборные приказные люди, головы, сотники и дети боярские всех городов, гости и торговые люди, донские атаманы, козаки и всяких чинов люди всего Московского государства. Говорили великие государи о неправдах и крестопреступлении искони вечного врага Московскому государству Жигимонта короля, сына его Владислава, польских и литовских людей. «Жигимонт король мирное постановление нарушил; из многих литовских порубежных городов урядники пишут не по посольскому договору, королевича Владислава называют царем всея Руси, и задоры с литовской стороны делаются многие: в Путивльском, Брянском, Великолуцком и Торопецком уездах литовские люди начали в государеву землю вступаться, остроги и слободы ставят, села и деревни, леса и воды освоивают, селитру в Путивльском уезде в семидесяти местах варят, будники золу жгут, рыбу ловят и зверь всякий бьют, на пограничных дворян и детей боярских наезжают, бьют, грабят, побивают, с поместий сгоняют, пленников не всех отпустили, держат в неволе и поруганье. Из Серпейска урядники литовские в листу своем писали не по-пригожу, со многою укоризною, чего не только им, собакам, и королю их писать не годилось. По злому же умышлению литовского короля в прошлом году паны-рада прислали к государевым боярам посланников своих и в грамотах писали непристойным обычаем нарочно к нарушению мирного постановления, государево имя писали без государского именованья, и от царского сродства государя отчитывают, царя Ивана Васильевича не велят писать ему дедом и царя Федора Ивановича дядею. И если Жигимонт король и паны-рада в своих неправдах не исправятся, то великий государь, прося у бога милости и по благословению отца своего, за святые божии церкви и за православную христианскую веру, за свою честь и за всех людей Московского государства против литовского короля и сына его начнет стоять, своей чести доходить и всех людей Московского государства неправды мстить. А теперь прислал к ним, великим государям, турский Осман салтан послов своих, чтоб они были с ним заодно на общего недруга, литовского короля, и крымский царь на Литву также пошел. Шведский Густав-Адольф король присылал не однажды, чтоб на польского короля стоять с ним заодно. И они, великие государи, еще жалея о христианстве и не хотя видеть кровопролития, указали боярам послать от себя к панам-раде с грамотою обо всех этих делах; если паны к боярам гонца отпустят без дела, государево имя станут писать без государского именованья или станут писать непригожие слова, королевича писать царем и в обидных делах расправы не учинят, то за такие великие неправды они, великие государи, больше терпеть не станут, сославшись с турским и крымским и с шведским королем, пошлют свою рать на Литву. А если польскому королю теперь смолчать, и если они теперь в своем упадке гордости и неправды не убавят, когда им война и теснота от турок, татар и шведов, то вперед, когда им от недругов хотя немного пооблегчает, еще больше станут на Московское государство умышлять и всякие неправды делать. Да и того надобно опасаться: если теперь государям с турским салтаном, крымским царем и шведским королем на польского короля не стать, то вперед бы с турками, татарами и шведами в большую недружбу не войти». Собор бил челом государям, чтоб они за святые божии церкви, за свою государскую честь и за свое государство против недруга своего стояли крепко; а они, освященный собор, будут молить бога о победе и мире; а они, бояре, окольничие и т. д. и всякие служилые люди, за них, государей, и за их государство ради биться, не щадя голов своих. Да били челом дворяне и дети боярские, чтоб государи их пожаловали, велели их в городах разобрать, кому можно государеву службу служить, чтоб ни один человек в избылых не был. Гости и торговые люди били челом, что они в помощь государевой казне ради с себя давать деньги, как кому можно, смотря но их прожиткам.

Вследствие этого бояре, дворяне и дьяки отправлены были по городам для разбора дворян, детей боярских и иноземцев, кто из них годен на службу. На третий же день после собора отправлен был от бояр к панам гонец Борняков с такою грамотою: «Только вперед великого государя нашего именованье станете писать не по его царскому достоинству или станете его укорять, или порубежных городов державцы станут писать не по его царскому достоинству, не по тому, как написано в нынешних посольских записях, а ваши послы с таким полным именованьем у московских послов запись взяли, да и в своей записи ваши послы государя нашего именовали великим государем, а королевича написали везде королевичем, а не царем: и только теперь королевича станут писать не по посольскому договору, то мы, царского величества бояре, последнее вам объявляем, что мы, бояре, и все люди Московского государства больше того вам терпеть не будем и, прося у бога милости, за честь великого государя стоять и ваши неправды мстить будем. 2 февраля 1622 года возвратился Борняков из Литвы и привез боярам грамоту от панов: в этой грамоте король был написан не по прежнему обычаю, с прибавочными титулами и обладателем; о королевиче написали, что его выбрали царем бояре и вся земля и крест ему целовали, «и теперешний государь ваш Михаил Феодорович, будучи стольником, с вами и с другими стольниками, товарищами своими, королевичу присягнул на верность и подданство», и этого у королевича отнять нельзя, если же боярам надобно, то они бы об этом королевичу били челом и просили сами. Царь Михаил Феодорович написан был в грамоте просто, без государского именованья; про царя Ивана Васильевича написаны укорительные слова, что он родился от княжны Глинской, которой отец польскому королю изменил, и теперь Глинские князья служат королю. На пограничных урядников, которые о государе писали непригоже, паны управы не дали и в грамоте своей ничего об них не писали; в задорных делах и обидах также расправы не сделали, писали только, что если бояре хотят вести переговоры о государских титулах, о королевичевом именованье и о вечном докончанье, то пусть высылают для этого великих послов на рубеж между Вязьмою и Дорогобужем.

По получении этой грамоты, 14 марта, государь указал послать в города свои грамоты о неправдах литовского короля и панов радных; в этих грамотах объявлялось, что уже после приезда Борнякова брянские воеводы прислали список с листа почепского державцы, в котором также государь назван непристойным обычаем — полуименем, а королевич написан царем всея Руси, поэтому государь приказывал боярам, воеводам, дворянам и детям боярским всех городов и всяким служилым людям быть готовыми на службу тотчас и ждать царских грамот. Но грамоты о выступлении в поход не приходили; предприятие султана Османа против Польши кончилось неудачно; Осман возвратился в Константинополь и был убит янычарами; Польша отдохнула с этой стороны; с победоносными в Лифляндии шведами также было заключено перемирие, а без союзников московское правительство не могло решиться начать войну с Польшею. Как слабы были его средства, видно из того, что крымские разбойники в мае и июне месяце 1622 года в небольших толпах безнаказанно пустошили уезды Епифанский, Донковский, Одоевский, Белевский, Дедиловский, а воеводы спокойно сидели в городах. Государь послал Ивана Вельяминова сказать воеводам: «Вам и без вестей надобно было быть со всеми людьми наготове, потому что вы воеводы походные, и как скоро про татар весть придет, то вам было тотчас идти наспех и воевать им не дать. Да и то сделали простотою и глупостью: пришедши к татарским станам близко, ничего опять им не сделали, в станах их не застали, подъездов за ними не послали, сами по сакме не пошли, отворотных воинских людей нисколько не ожидали и устеречь их не умели. Татары пришли под Дедилов немногие люди, были от посаду за три версты, а князь Гагарин из Дедилова на них выйти не смел, послал сотни и сам пошел, как татары, навоевавшись, назад пошли. Эта татарская война учинилась их воеводскою оплошкою и нераденьем, или, быть может, они для посулов ратных людей распустили по домам, и оттого им над татарами промышлять было не с кем. И они бы вперед так не делали».

При таких обстоятельствах вместо войска отправлен был на литовский рубеж на съезд посол князь Василий Ахамашукович Черкасский, паны выслали князя Самуила Сангушку; съезжались только один раз, и Сангушка о больших делах — о титуле и о ворах, которые присылали листы с укоризнами на государя, называя его полуименем, не говорил, отозвавшись неимением наказа, говорил только о порубежных спорных делах. Разъехались без дела. Но и после этого войны не было 9 лет; к ней приготовлялись: видели несостоятельность русского войска и положили нанять иноземцев: мало того, сделали шаг решительный, чего при прежних государях не бывало, велели русских ратных людей учить иноземному строю. В январе 1631 года отправлен был старший полковник и рыцарь Александр Ульянович Лесли в Швецию нанимать 5000 охочих солдат пеших; туда же в Швецию отправлены были посланники — стольник Племянников да подьячий Аристов купить 10000 мушкетов с зарядами да 5000 шпаг; если полковник наймет в Швеции меньше 5000 человек, то для найма остальных велено ему ехать в Данию, Англию и Голландию; то же должен был сделать и Племянников, если бы не удалось ему накупить всего оружия в Швеции. Лесли должен был также приговорить немецких мастеровых охочих людей к пушечному новому делу, что делал на Москве пушечный мастер голландец Коет, кузнеца, станочника, колесника, да мастера, который бы умел лить пушечные железные ядра. В феврале отправлен был полковник фан-Дам нанять ригимент добрых и ученых солдат. Всех ратных людей в Московском государстве в 1631 году было 66690 человек. В июне 1631 года государь, посоветовавшись с отцом своим св. патриархом и поговоря с боярами, указал послать к Дорогобужу и Смоленску бояр и воевод князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского да князя Бориса Михайловича Лыкова. Когда этим воеводам сказана была служба, то они больше всего начали смотреть немецких полковников, Александра Лесли с товарищами, начальных людей их полков и немецких солдат, смотрели и к службе строили. Прошел почти год; в апреле 1632 года умер король Сигизмунд, наступило междуцарствие в Польше, избирательный сейм, смуты; надобно было пользоваться временем, но вот в апреле же бил челом великим государям князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский на боярина князя Бориса Михайловича Лыкова: «Князь Борис Михайлович с ним, князем Дмитрием, в товарищах быть не хочет, говорит, будто им, князем Дмитрием, люди владеют, и обычай у него тяжел, и что он, Лыков, перед князем Дмитрием стар, служит государю сорок лет, лет с тридцать ходит своим набатом, а не за чужим набатом и не в товарищах». Государи указали боярину князю Андрею Васильевичу Хилкову и дьяку Дашкову допросить боярина князя Черкасского, при ком Лыков ему говорил, что с ним быть не хочет и что люди им владеют. Черкасский отвечал: «Государям самим ведомо, что князь Борис Лыков в прошлом году и ныне им бил челом, что с ним, князем Дмитрием, в товарищах быть не хочет, и тем его обесчестил, а он, князь Дмитрий, на их государскую службу готов: и они бы, великие государи, его пожаловали, велели ему на князя Лыкова дать оборону». Великие государи велели сказать князю Лыкову: «В прошлом году сказана ему служба, велено быть в товарищах с князем Дмитрием Мамстрюковичем Черкасским: и он, князь Борис, тому ныне год, как приходил в соборную церковь к великому государю св. патриарху Филарету Никитичу и говорил в соборной церкви ему, государю, такие слова, что всякий человек, кто боится бога и помнит крестное целование, таких слов говорить не станет, и наряжался он на государеву службу год. А как службе время дошло, и он для своей бездельной гордости и упрямства и непрямой службы бил челом на боярина князя Черкасского, что ему на службе быть с ним нельзя, что у князя Дмитрия Мамстрюковича нрав тяжелый, и прибыли не чает от того, что быть ему вместе с ним в государевом деле, и тем своим гордостным бездельным челобитьем службу свою отказал, князя Дмитрия Мамстрюковича обесчестил и в государевой службе учинил многую смуту. Потому великие государи указали князю Дмитрию Мамстрюковичу Черкасскому на князе Борисе Лыкове доправить бесчестье, оклад его вдвое, 1200 рублей». Два месяца думали, кем заменить Черкасского и Лыкова, наконец в августе назначили боярина Михайлу Борисовича Шеина и окольничего Артемья Измайлова; войска с ними выступило 32082 человека с 158 орудиями; другие воеводы выступили из Ржева Володимирова, из Калуги, из Севска. Воеводам дан был наказ: неправды польскому и литовскому королю отмстить, и города, которые отданы Польше и Литве за саблею, поворотить по-прежнему к Московскому государству. Воеводы должны были послать сперва легкие отряды резвых людей захватить Дорогобуж врасплох; если не удастся, то идти к этому городу всеми полками, промышлять всякими мерами, но под Дорогобужем долго не стоять, послать тайно грамоты к его жителям, русским людям, чтоб они помнили православную веру и государево крестное целование, государю послужили, над литовскими людьми промыслили и город сдали. Если не удастся взять Дорогобуж скоро, то, оставя под ним меньших воевод, Шеин и Измайлов должны были идти под Смоленск и промышлять над этим городом точно так же, как над Дорогобужем. Поход был предпринят с намерением возвратить Смоленск и Дорогобуж с уездами Московскому государству; поэтому наказано было воеводам, чтоб они, как скоро придут под Смоленск, тотчас отписали в Смоленский и Дорогобужский уезды, к старостам, целовальникам и всяким людям, что они пришли для очищения Смоленска и уезда его к Московскому государству по-прежнему, и потому пусть всякие уездные люди едут к ним в стан с запасами и продают их, как цена поднимет; ратным людям наказать не один раз накрепко, чтоб они ни у кого даром не брали, никого не грабили и не били, уездов не пустошили и уездных и всяких людей теми своими насильствами не разогнали; для сыску над виновными по челобитьям уездных людей выбрать пополам особых судей, которым приказать накрепко, чтоб они по челобитным сыскивали вправду, ратным людям ни в чем не норовили, и самим воеводам надсматривать над судьями.

Так как ратным людям дано было жалованье большое, русских и немецких солдат полковникам, ротмистрам и пешим людям положены были кормовые деньги помесячно без перевода, и вперед без дополнительной большой рати с литовскими людьми разделаться не было надежды, то государи советовали со всяких чинов людьми, чтоб они дали денег ратным людям на жалованье, чтоб с торговых людей взять пятую деньгу, а с бояр, окольничих, стольников, стряпчих, дворян, дьяков и всяких приказных людей взять, кто сколько даст. Крутицкий митрополит и некоторые другие архиереи и игумны тут же на соборе объявили, сколько дают своих домовых и келейных денег; остальное духовенство и светские люди объявили, что денег дадут, а кто что даст, тому они принесут росписи. Сбор денег поручен был в Москве князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому, симоновскому архимандриту Левкию, Моисею Глебову и двоим дьякам; по городам собирали архимандриты, игумны и дворяне добрые, гости и торговые люди должны были выбрать из себя людей прямых, которые, давши присягу, должны были объявлять, сколько у кого из них имения и промыслов; все собранные таким образом деньги присылались в Москву к князю Пожарскому, который записывал их в приходные книги порознь, по статьям. Кроме того, собраны были с сох хлебные и мясные запасы — сухари, крупа, толокно, солод, масло коровье, ветчина. Наблюдение за сбором этих запасов и распоряжение ими поручено было князю Ивану Борятинскому да Ивану Огареву. Всяких чинов люди дали также подводы везти эти запасы под Смоленск.

Война началась счастливо: 12 октября сдался Серпейск голове князю Гагарину; 18 октября сдался Дорогобуж голове Сухотину и полковнику Лесли. Государи велели Шеину идти из Дорогобужа под Смоленск и, чтоб не было обычной помехи успешному ходу дел, приказали всем воеводам, головам и дворянам быть без мест до окончания войны с тем, что при последующих случаях разряды этой войны не будут иметь значения. Белая сдалась князю Прозоровскому, сдались Рославль, Невль, Себеж, Красный, Почеп, Трубчевск, Новгород Северский, Стародуб, Овсей, Друя, Сураж, Батурин, Ромен, Иван-Городище, Мена, Миргородок, Борзна, Пропойск, Ясеничи и Носеничи; посад полоцкий был взят и выжжен с помощью русских православных горожан; взяты были посады под Велижем, Усвятом, Озерищем, Лужею, Мстиславлем, Кричевым. Шеин с Измайловым осадили Смоленск; губернатор его, Станислав Воеводский, отбивался 8 месяцев, наконец готов был уже сдаться по недостатку припасов, как получил помощь: в эти 8 месяцев дела в Польше устроились, в короли был избран сын покойного Сигизмунда, Владислав, первым делом которого было идти на помощь Смоленску; собрано было 23000 войска, козакам позволено вторгнуться в московские владения и пустошить их, к тому же подущены и крымцы. «Не спорю, — говорит литовский канцлер Радзивилл в своих записках, — не спорю, как это по-богословски, хорошо ли поганцев напускать на христиан, но по земной политике вышло это очень хорошо». Действительно крымцы опустошили московскую украину; многие ратные люди, бывшие в войске Шеина, услыхав, что татары воюют их поместья и вотчины, разъехались из-под Смоленска. 25 августа 1633 года король Владислав пришел под этот город и стал на речке Боровой, в семи верстах от него. Прежде всего Владиславу хотелось сбить русских с горы Покровской, где укрепился полковник русской службы Маттисон, а подле стояли в острожке князья Прозоровский и Белосельский. 28 августа гетман коронный по Зарецкой стороне нижнею дорогою двинулся под этот острог, но был отбит с уроном, в то же время король пробрался по Покровской горе в Смоленск, откуда осажденные сделали вылазку и овладели шанцами Маттисона, но были вытеснены из них сотнями, присланными Прозоровским и Белосельским. 11 сентября последовало новое нападение на Маттисона и на острог Прозоровского, бились два дня и две ночи, наконец воеводы, поговоря между собою и с полковниками, что государевым людям польские и литовские люди не в мочь и городка на Покровской горе не удержать, полковника Маттисона вывели ночью к себе в большой острог, причем немало иностранцев перебежало к полякам. Получивши донесение об этом, царь писал Шеину: «Мы все это дело полагаем на судьбы божии и на его праведные щедроты, много такого в военном деле бывает, приходы недругов случаются, потом и милость божия бывает. Ты бы нашим царским делом промышлял, чтоб наряд уберечь; а если окольничему князю Прозоровскому в своих таборах от приходу королевского стоять нельзя и в земляных городках пешим людям сидеть нельзя, то ты бы, боярин наш Михаил Борисович, велел князю Семену Васильевичу (Прозоровскому) со всеми людьми идти к себе в обоз и стоять бы вам со всеми нашими людьми в одном месте». На это Шеин отвечал донесением, что Прозоровский перешел в большой обоз за Днепр, причем покинуто было в окопах несколько пушек и запасы; русские, уходя, зажгли было их, но дождь погасил; по уходе русских сам король осматривал покинутые ими окопы: по словам поляков, огромные валы, равнявшиеся высотой стенам смоленским, насыпаны были с изумительным трудом; если б их добывать приступом, то много пролилось бы крови. Царь писал Шеину и Прозоровскому: «Вы сделали хорошо, что теперь со всеми нашими людьми стали вместе. Мы указали идти на недруга нашего из Москвы боярам и воеводам, князю Дмитрию Мамстрюковичу Черкасскому и князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому со многими людьми; к вам же под Смоленск из Северской страны пойдет стольник Федор Бутурлин, и уже послан к вам стольник князь Василий Ахамашуков Черкасский с князем Ефимом Мышецким; придут к вам ратные люди из Новгорода, Пскова, Торопца и Лук Великих. И вы бы всем ратным людям сказали, чтоб они были надежны, ожидали себе помощи вскоре, против врагов стояли крепко и мужественно».

Но в это самое время поляки в тылу Шеина взяли и сожгли Дорогобуж, где были сложены запасы для войска. Шеин доносил, что 6 октября король со всеми людьми с Покровской горы перешел на Богданову околицу вверх по Днепру и стал обозом позади их острогу по Московской дороге с версту от острога, а пеших людей и туры поставили против большого острога на горе. 9 октября Шеин вывел свои войска против неприятеля; польская конница обратила в бегство часть русской пехоты, но от другой принуждена была бежать, и наступавшая ночь остановила дело; по польским известиям, русские потеряли 2000 убитыми, у поляков было очень много раненых, убито людей немного, но много погибло лошадей. Шеин писал, что дороги московские неприятель занял все, и проезду ниоткуда нет. С конца октября русские начали терпеть недостаток в съестных припасах, особенно в конском корму. Стрельба продолжалась между обоими обозами; поляки стреляли с горы Сковронковой на русский стан, русские стреляли снизу и потому не причиняли вреда неприятелю, но когда начали бить картечью, то ядра долетали до наметов королевских. Шеин созвал военный совет и требовал мнения, можно ли попытаться ударить на королевский обоз и с которой стороны. Полковник Лесли, главный между иноземцами, советовал ударить на неприятеля; полковник Сандерсон, англичанин, говорил противное, Лесли разгорячился и назвал Сандерсона изменником, едва Шеин успел их развести; решено было принять мнение Лесли; но 2 декабря русские, терпя от холода, пошли в лес за дровами; поляки напали на них и 500 положили на месте. Когда узнали об этом несчастии в обозе, то Лесли уговорил Шеина поехать на место и самому счесть, сколько погибло русских; с Шеиным и Лесли поехал и Сандерсон; Лесли, вдруг обратившись к нему и показывая рукою на трупы, сказал: «Это твоя работа, ты дал знать королю, что наши пойдут в лес». — «Лжешь!» — закричал англичанин; тогда Лесли, не говоря ни слова, выхватил пистолет и положил Сандерсона на месте в глазах Шеина.

Вследствие голода и холода в русском стане открылась сильная смертность. Узнав об этом, король в последних числах декабря послал Шеину и чужестранным офицерам грамоты с увещанием обратиться к его милости, вместо того чтоб погибать понапрасну от меча и болезней. Шеин долго не хотел позволить, чтоб иноземные офицеры взяли королевскую грамоту, утверждая, что иноземцы не могут участвовать ни в каких переговорах, ибо это наемные слуги, и указывал на пример самих поляков, которые не допускают у себя наемным иноземцам сноситься с неприятелем. Поляки отвечали, что у них дело другое, у них иноземцы находятся в полном подчинении гетману, а у русских этого нет: Лесли, убивши Сандерсона, не поддался под суд Шеина и остался ненаказанным. После долгих споров русские уступили: полковник Розверман взял лист королевский от имени иноземцев, а Сухотин взял лист от имени Шеина. Прочитавши лист, воевода отослал его назад без всякого ответа на том основании, что в нем были непригожие речи, и когда поляки не хотели брать листа назад, то посланные бросили его на землю и. уехали. Но в половине января 1634 года Шеин, под видом переговоров о размене пленных, начал обнаруживать готовность свою вступить и в мирные соглашения с королем, особенно понуждаемый, как говорят, иностранными наемниками, которые не привыкли сносить голод и холод, как привыкли к тому русские. Шеину отвечали, что единственное средство к тому — через гетмана литовского и других сенаторов бить челом королю о милосердии, отдаваясь на всю его волю; эта воля состояла в следующем: Шеин должен прежде всего выдать всех польских перебежчиков; освободить всех пленных: иноземцы получают свободу: или возвратиться в отечество, или вступить в службу королевскую; русским людям также позволено вступить в службу королевскую, кто из них захочет; иноземцы должны присягнуть, что никогда не будут воевать против короля и королевства Польского или каким-либо другим способом вредить ему, русские также должны присягнуть, что до истечения четырех месяцев не будут занимать никаких крепостей и острогов, не соединятся ни с какими московскими войсками и не предпримут ничего неприязненного против короля; они должны выдать без утайки все знамена, весь наряд и оружие всякого рода, оставшееся после убитых ратных людей; оставшиеся в живых ратные люди выходят с тем оружием, с каким кто служил, люди торговые выходят с саблями, а у кого нет сабли, то с рогатиною, также должны оставить в обозе все жизненные припасы. Шеин согласился. 19 февраля русские выступили из острога с свернутыми знаменами, с погашенными фитилями, тихо, без барабанного боя и музыки; поравнявшись с тем местом, где сидел король на лошади, окруженный сенаторами и людьми ратными, русские люди должны были положить все знамена на землю, знаменоносцы отступить на три шага назад и ждать, пока гетман, именем королевским, не велел им поднять знамена: тогда, поднявши знамена, запаливши фитили и ударивши в барабаны, русское войско немедленно двинулось по Московской дороге, взявши с собою только 12 полковых пушек, по особенному позволению короля; сам Шеин и все другие воеводы и начальные люди, поравнявшись с королем, сошли с лошадей и низко поклонились Владиславу, после чего, по приказанию гетмана, сели опять на лошадей и продолжали путь.

Что же во все это время делалось в Москве? Князья Черкасский и Пожарский стояли в Можайске, как видно, потому, что еще не все ратные люди собрались. Денег также не было. Патриарх Филарет умер 1 октября 1633 года: на его место был возведен псковский архиепископ Иоасаф, «по изволению царя Михаила Федоровича и по благословению патриарха Филарета, потому что был дворовый сын боярский: нравом и жизнию он был добродетелен, но к царю не дерзновенен, как говорят хронографы. 28 января 1634 года царь Михаил созвал собор и объявил, что польский король, видя крепкое стояние боярина Шеина, всех воевод и ратных людей, видя под Смоленском тесноту, на своих людей победу, накупил на Московское государство крымского царя, который прислал сына своего со многими ратными людьми, и они украинские города многие повоевали и пожгли; а дворяне и дети боярские украинских городов, видя татарскую войну, слыша, что у многих поместья и вотчины повоеваны, матери, жены и дети в полон взяты, из-под Смоленска разъехались, и остались под Смоленском немногие люди. Литовский король, послыша, что государевы люди начали разъезжаться, пришел под Смоленск; государевы люди литовских людей многих побили, языки, знамена и литавры побрали, и языки в расспросе сказывали, что король Владислав и литовские люди пришли для того, чтоб им боярина Михаила Борисовича Шеина отбить, Смоленск за Литвою удержать по-прежнему, и хотят идти в Московское государство, чтоб, по умышлению проклятого папы римского, православную веру превратить в свою еретическую и Московское государство до конца разорить. После того король государевым ратным людям тесноту учинил и дороги заступил. Теперь государь посылает на литовских людей князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского с товарищи, и тем ратным людям, которые посланы с ними и которые стоят под Смоленском без съезду, без жалованья на службе быть нельзя, а государева денежная казна, которая собрана была в прошлых годах государским рассмотрением, а не поборами с земли, и та денежная многая казна роздана всяким ратным людям; а которая денежная казна есть теперь, та идет беспрестанно на жалованье ратным же людям и на месячный корм, и вперед денежной государевой казне на жалованье и на корм ратным людям без добавочной казны быть нельзя. В прошлом году, по соборному уложенью, собирали пятую деньгу; но гости и торговые люди многие давали пятую деньгу неправдою, не против своих промыслов и животов. В прошлых годах Московское государство было в разоренье, денег в казне ничего не было, но когда была назначена пятая деньга, то собрано было против нынешнего гораздо больше, хотя люди тогда были скуднее; после того Московское государство в тишине и покое было многое время и перед прежним во всех своих животах люди очень пополнились: так вам бы дать денег». Всяких чинов люди отвечали, что денег дадут, смотря по своим пожиткам, что кому можно дать. Государь велел сбирать эти запросные и пятинные деньги боярину князю Борису Михайловичу Лыкову, окольничему Коробьину и чудовскому архимандриту Феодосию.

1 февраля пробрался в Москву дворянин Сатин с вестями от Шеина, что государевым людям от литовских людей утесненье, в хлебных запасах и в соли оскуденье большое; воевода писал, что польские полковники говорят о перемирье, соглашаются, чтоб оба войска отступили каждое в свою сторону, а большие послы съедутся между тем говорить о мире; государь послал сказать Шеину, что соглашается на перемирие, если король со всеми людьми отойдет в Польшу и если поляки позволят соединиться с Шеиным государевым подхожим людям, которые должны наряд и всякую казну отпровадить. В то же время государь отправил окольничего князя Григорья Волконского в Можайск посоветоваться с боярами князьями Черкасским и Пожарским, как бы им поскорее помочь государевым людям под Смоленском. Можно ли им идти к Вязьме и Дорогобужу? Бояре отвечали, что можно, и государь велел им готовиться к выступлению; но 3 марта Черкасский дал знать государю, что Шеин помирился с королем и отпущен в Москву. На другой же день, 4 марта, отправлен был Моисей Глебов навстречу к Шеину с запросом: на каких статьях он помирился с королем? Сколько отдал королю наряду и всяких пушечных запасов? Сколько идет с ним ратных людей и сколько осталось под Смоленском больных и на королевское имя? Шеин мог догадаться, что в Москве ждет его прием неласковый: ему Глебов не привез никакого привета, а всем ратным людям сказал, что служба их, раденье, нужда и крепкостоятельство против польских и литовских людей, как они бились, не щадя голов своих, государю и всему Московскому государству ведомы. Шеин прислал статьи договора и список ратных людей, потерянных и оставшихся у короля; последних было очень мало — только 8 человек, и из них 6 донских козаков; всего вышло из-под Смоленска с Шеиным 8056 человек, из этого числа многие повезены больные и в дороге умерли, другие оставлены в Дорогобуже, Вязьме и Можайске. Немцы многие изменили, пошли к королю и в дороге померли, но сколько именно изменило и померло, то неизвестно, потому что воеводы несколько дней просили у немецких полковников росписей их людям, но полковники росписей не дали; больных осталось под Смоленском 2004 человека. По приезде Шеина в Москву его осудили как изменника и казнили смертью: перед плахою дьяк читал ему следующие обвинения: «Ты, Михайла Шеин, из Москвы еще на государеву службу не пошед, как был у государя на отпуске у руки, вычитал ему прежние свои службы с большою гордостью, говорил, будто твои и прежние многие службы были к нему, государю, перед всею твоею братьею боярами, будто твои братья бояре, в то время как ты служил, многие за печью сидели и сыскать их было нельзя, и поносил всю свою братью перед государем с большою укоризною, по службе и по отечеству никого себе сверстников не поставил. Государь, жалуя и щадя тебя для своего государева и земского дела, не хотя тебя на путь оскорбить, во всем этом тебе смолчал; бояре, которые были в то время перед государем, слыша себе от тебя такие многие грубые и поносные слова, чего иному от тебя и слышать не годилось, для государской к тебе милости, не хотя государя тем раскручинить, также тебе смолчали». За этим следовали обвинения Шеина и Измайлова в медленности, что они потеряли лучшую пору, истомили ратных людей и, дождавшись ненастных дней, пошли в дальнейший путь, не слушая государева и патриаршего указа, и этой медленностию своею дали полякам возможность укрепиться в Смоленске; о дурном положении дел к государю не писали, а если и писали, то кратко и несправедливо; дождавшись подкопов, приступали к городу не вовремя, в дневную пору; на приступах Шеин велел в государевых людей стрелять из наряда, отчего много их было побито; русских ратных людей и немцев не слушал, сам государевым делом не промышлял и другим промышлять не давал; лучшие села и деревни Шеин и Измайлов разделили по себе и брали с них всякие доходы, а ратным людям ничего не давали. Поставлено в вину строгое исполнение наказа царского, чтоб ратные люди не смели ничего брать даром и вообще обижать жителей Дорогобужского и Смоленского уездов: «Которые служивые люди от великой скудости и от голоду езжали в Смоленский и Дорогобужский уезд для своих и конских кормов, тех ты приказывал бить кнутом без милости, а Смоленский и Дорогобужский уезды уберег литовскому королю со всеми запасами». Заметим при этом, что ратные люди могли разъезжать по Смоленскому и Дорогобужскому уездам, когда в обозе у них никакой скудости не было, скудость же началась, когда уже нельзя было выезжать из обоза. «Вы, — продолжает обвинительная сказка, — мимо государева указа, изменою и самовольством королю крест целовали, наряд и всякие запасы отдали, только выговорили отпровадить в государеву сторону 12 пушек, да и те пушки ты, Шеин, изменою своею отдал литовскому же королю совсем; да вы же отдали 36 человек поляков и литвы, которые переезжали на государево имя от короля; да вы же отдали королю русских людей, которые государю служили, ходили беспрестанно в королевские таборы для всяких вестей и в Москву с государевыми делами прихаживали, и всех этих людей король велел казнить смертью. А когда вы шли сквозь польские полки, то свернутые знамена положили перед королем и кланялись королю в землю, чем сделали большое бесчестье государскому имени». Наконец любопытное обвинение: «Будучи в Литве в плену, целовал ты крест прежнему литовскому королю Сигизмунду и сыну его королевичу Владиславу на всей их воле. А как ты приехал к государю в Москву, тому уже пятнадцать лет, то не объявил, что прежде литовскому королю крест целовал, содержал это крестное целование тайно; а теперь, будучи под Смоленском, изменою своею к государю и ко всему Московскому государству, а литовскому королю исполняя свое крестное целование, во всем ему радел и добра хотел, а государю изменял».

Отрубили голову и второму воеводе, Измайлову; виноватее всех, если верить предсмертной сказке, был сын Измайлова, Василий: «Ты, Василий, — говорилось в сказке, — будучи под Смоленском, воровал, государю изменял больше всех, съезжался с литовскими людьми, Захаром Заруцким и Меделянским (т. е. Мадалинским) и с государевыми изменниками, Юшкою Потемкиным, Ивашкою Мещериновым и другими, к себе их в стан призывал, с ними пировал, потчевал и дарил, и от них подарки с братом своим Семеном принимал, ночевать их у себя унимал, они у тебя были и ночевали, а приезжали к тебе с своим кормом и питьем и провожали тебя до стану, и ты разговаривал с ними обо всем, что годно литовскому королю. Да ты же, Василий, будучи под Смоленском и из-под Смоленска пришедши в Можайск, хвалил литовского короля, говорил: «Как против такого великого государя монарха нашему московскому плюгавству биться? каков был царь Иван, и тот против литовского короля сабли своей не вынимал и с литовским королем не бивался. Да ты же, Василий, услыша о смерти великого государя патриарха Филарета Никитича, говорил много воровских непригожих слов, чего и написать нельзя». Князей Семена Прозоровского и Михайлу Белосельского приговорили сослать в Сибирь, жен и детей разослать по городам, имение отобрать на государя. От смертной казни эти воеводы освобождены потому, сказано в приговоре, что все ратные люди засвидетельствовали о раденьи Прозоровского и болезни Белосельского! Сын главного воеводы, Иван Шеин, виновный только по вине отца, освобожден от смертной казни по просьбе царицы, царевичей и царевен, но с матерью и женою сослан в понизовые города. Другой сын Артемия Измайлова, Семен, бит кнутом и сослан в Сибирь в тюрьму за то, что, будучи под Смоленском, воровал, с литовскими людьми съезжался, говорил многие непригожие слова и литовских людей дарил. Тому же наказанью подвергся Гаврила Бакин за то, что, будучи в Можайске, хвалил литовского короля и литовских людей перед русскими, называя последних плюгавством; бит кнутом и сослан в Сибирь в тюрьму Любим Ананьев за то, что жил все во дворе у Шеина, был у него в шишах (шпионах) и подслушивал, кто что про него говорил, ссорил воеводу со многими знатными людьми. Тимофей Измайлов, родной брат Артемия, был у государева дела в Москве на казенном дворе, у большой казны в суде, и по государеву указу ему, Тимофею, на казенном дворе быть не велено, а велено его с женою и детьми для измены брата его Артемья сослать в Казань.

Участь Шеина объясняется легко. Военная история Московского государства давно уже обнаружила несостоятельность русского войска в борьбе со шведами и поляками, по недостатку искусства ратного; правительство очень хорошо понимало это и старалось помочь беде; призваны были иностранцы, русских стали учить иностранному строю; но эти первые слабые шаги в деле, разумеется, не могли тотчас же повести к важным результатам. Собравши войско и деньги, нанявши немцев, отправили под Смоленск воеводу, знаменитого защитою этого города; но защищать город и осаждать — две вещи разные; Шеин не успел голодом заставить сдаться Смоленск и скоро сам был осажден королем Владиславом; а тут положение его было совершенно иное, чем прежде в Смоленске: не говорим уже о том, что острожек его не был так укреплен и так выгодно поставлен, как Смоленск, так защищен от убийственных выстрелов Сковронковской батареи, — прежде в Смоленске Шеин был окружен ратными людьми и гражданами, готовыми биться до смерти за священные интересы, а тут в острожке иноземцы дерзко нарушали в его глазах дисциплину, не хотели признавать над собою его власти, не хотели переносить голода, холода, требовали соглашений с неприятелем; русские люди толкуют: где московскому плюгавству сражаться с литовским королем и его людьми? а из Москвы одно обещанье, что идут со всех сторон воеводы на помощь, и в три месяца никакого исполнения обещаний. Измены со стороны Шеина не видно никакой. Но почему же в Москве постарались обвинить Шеина в измене? Причина ясна: Шеин своею выходкою у руки государевой смертельно оскорбил многих сильных людей; тут, как наивно говорит приговор, ему промолчали, потому что имели в нем нужду, да, вероятно, и Филарет не выдал бы своего сострадальца людям, которые за печью сидели: но теперь неудача Шеина затмила его прежние заслуги; Филарета не было в живых, и сильные люди спешили отомстить за свое бесчестье.

Хронограф, который неблагосклонно отзывается о Филарете Никитиче, так объясняет причины неудачи Шеина: «Царь, по совету, или, лучше сказать, по приказанию патриархову, призывает из Датской и из других немецких земель на помощь себе полковников, именитых людей и храбрых, а с ними множество солдат, отверзает царские свои сокровища, жалует немецких людей нещадно и дает русских вольных людей немцам в научение ратному делу. Сам государь не изволил на поляков идти, потому что был муж милостивый, кроткий, крови нежелательный; если бы возложил упование на вседержителя бога и пошел сам, то думаю, что успел бы в деле. Послали Шеина: тот брал города как птичьи гнезда, потому что поляки не ждали прихода русских людей. Но Шеина бог наказал за то, что, отправляясь из плена, дал королю клятву не воевать против Литвы, и это было известно и царю, и патриарху. Когда боярин Михайла пришел к Смоленску, то поставил острожки близ самого города, туры перед пушками землею наполняет, всякие стенобитные козни устроивает, между воеводами и полковниками рассуждает и немало городской каменной стены из пушек пробивает; немецкие полковники подкопом городские стены взрывают, словом сказать, все к нашему строению делается. Но вот царь и патриарх впадают в кручину и недоверие насчет крестного целования Шеина королю: бояре московские, уязвляемые завистию, начали клеветать на него, а Шеину дают знать в полки, что в Москве на него много наветов: в полках воздвигается на него ропот великий за гордость и нерадение, он же от гордости своей на воевод и на немецких полковников пуще злобился, их бесчестил, ратных людей оскорблял, для конских кормов по селам не велел отпускать, в Москву начал грубо отписывать, а из Москвы к нему грамоты приходили только с осуждением да с опалою; он от этого пуще злобился, и если бы не Артемий Измайлов с сыном Васильем удерживали его от гнева, то он бы в кручине и гордости своей скоро умер. Пришел под Смоленск король Владислав не в очень большой силе, но в промысле усердном, и посылает к Михайле Шеину, напоминает ему крестное целование: Шеин опять унывает, опять на ратных людей гневается и никакого промысла не чинит многое время, а русские люди в острожках от тесноты и скудости в пище оцинжали, и сделался мор большой, из Москвы же им помощи не дают и запасов не присылают».

Выпустивши Шеина из-под Смоленска, король двинулся к Белой, надеясь легко взять этот город; но вышло иначе. Польское войско пришло под Белую полумертвое от голода и холода; король поместился в Михайловском монастыре в двух милях от города и послал к воеводе с требованием сдачи, указывая на пример Шеина; воевода отвечал, что шеиновский пример внушает ему отвагу, а не боязнь. Король велел опоясать город шанцами и вести мины; но от этих мин была беда только полякам; передовых ротмистров завалило землею так, что едва их откопали; стрельба также не причиняла никакого вреда осажденным. Надменные смоленским успехом, поляки отложили всякую осторожность; этим воспользовались русские, сделали вылазку на полк Вейгера и схватили 8 знамен прежде, нежели поляки успели взяться за оружие. Как тяжка была осада Белой полякам, видно из того, что канцлер Радзивилл советует называть этот город не Белою, а Красною, по причине сильного кровопролития. Голод доходил до такой степени, что сам король половину курицы съедал за обедом, а другую половину откладывал до ужина, другим же кусок хлеба с холодною водою был лакомством; от такой скудости начались болезни и смертность в войске. А с другой стороны приходили вести, что турецкое войско приближается к границам Польши. В таких обстоятельствах королю нужно было как можно скорее заключить мир с Москвою, мир вечный, который бы упрочил за Литвою приобретения Сигизмундовы. Паны первые прислали к боярам предложение о мире; понятно, что это предложение было принято очень охотно, и в марте 1634 года назначены были Федор Иванович Шереметев и князь Алексей Михайлович Львов великими послами на съезд с польскими комиссарами, Якубом Жадиком, бискупом хелминским с товарищами; съезд был назначен на речке Поляновке, там же, где был прежде съезд для размена пленных. Король стоял невдалеке, скрытно.

Переговоры начались по-прежнему — долгим перекариванием и напоминанием старых дел. Поляки настаивали, что король Владислав имеет право на престол московский и что русские нарушили Деулинское перемирие, пославши Шеина под Смоленск до истечения перемирного срока. Между прочим поляки говорили: «Знаем мы подлинно, что война началась от патриарха Филарета Никитича, он ее начал и вас всех благословил». Московские послы объявили, что если Владислав не откажется от московского титула, то они ни о чем говорить не станут. «У нас, — говорили они, — у всех людей великих российских государств начальное и главное дело государскую честь оберегать, и за государя все мы до одного человека умереть готовы». Тогда поляки, соглашаясь на требования московских послов, предложили вечный мир на условиях мира, заключенного королем Казимиром с великим князем Василием Васильевичем Темным, причем королю Владиславу за отказ от московского престола и титула царь должен давать ежегодно по сто тысяч рублей и заплатить за издержки последней войны. Московские послы отвечали, что эти слова непригожие: «Мы вам отказываем, что нам о таких запросах с вами вперед не говорить; несбыточное то дело, что нам такие запросы вам давать, чего никогда не бывало и вперед не будет, за то нам, всем людям Московского государства, стоять и головы свои положить». Поляки возражали, что Михаил Федорович Густаву-Адольфу дал города и деньги не ведомо за что, а Владиславу даст за отреченье от Московского государства.

После продолжительных споров поляки сказали: «Когда учиним мирное постановление на вечное докончанье, то королю будем бить челом, чтоб он крестное целованье с вас снял и титул свой государю вашему уступил, а вы объявите, чем вы за то государя нашего станете дарить?» Московские послы отвечали: «Нам этого в уступку и в дар не ставьте, что король хочет титул московский с себя сложить, дарить нам государя вашего за это не за что, потому что великий государь наш на Московском государстве царствует по дару и воле всемогущего бога, по древней своей царской чести предков своих, великих государей, а наше московских людей крестное целованье от государя вашего короля и от ваших неправд в московское разоренье омылось кровью, и мы от него чисты». Наконец стали говорить о настоящем деле: поляки объявили, что без уступки в королевскую сторону всех городов, которые были отданы до Деулинскому перемирию и взяты москвичами при разрыве его, они не станут ни о чем говорить. На каждом съезде московские послы уступали по городу или по два, поляки постоянно требовали всех; из Москвы пришел наказ: за города Дорогобуж, Новгородок, Серпейск и Трубчевск и за уступку титула дать королю денег именно 10000 рублей и надбавлять до 70000, а по конечной неволе дать 100000. В то же время бискуп Жадик прислал сказать Шереметеву, что король отправил уже полк к Можайску, а уговорил короля послать полк Христоф Радзивилл, ибо приехал из Москвы к королю сын боярский с вестями, что на Москве Шеина и Измайлова казнили, и за это учинилась в людях рознь великая, да на Москве же были пожары большие, выгорела Москва мало не вся; в Можайске ратные люди также погорели и разъехались; король хотел над Можайском промышлять и под Москву идти, но он, бискуп, литовских ратных людей остановил, короля от войны удержал, и стал король на реке Вязьме от Семлева в 20 верстах.

На следующем съезде польские комиссары требовали всех городов, уступленных в Деулине, да еще нескольких новых за освобождение царя и народа московского от присяги Владиславу; московские послы отвечали, что за освобождение царя платить не для чего, царь Михаил креста Владиславу не целовал, потому что в то время он совершенного возраста еще не достиг. Комиссары за уступку титула начали требовать уже не городов, а денег; московские послы отказали; тогда поляки поднялись с шумом и хотели порвать переговоры: московские послы начали предлагать деньги по наказу; поляки остановились: начали между собою толковать, некоторые из них ходили от шатра, где происходили переговоры, к речке Поляновке и, пришедши, начали с товарищами своими опять толковать, а государевым послам сказывали дворяне, что польские комиссары ходили к королю, который лежал на берегу речки Поляновки на траве. Поговорив между собою, поляки не согласились на предложение московских послов; те тоже отказали, что городов не уступят: поляки начали сердиться, опять встали с своих мест, государевы послы тоже встали и из шатра хотели выйти. Больше трех часов говорили послы стоя, то говорили с большим шумом, то покрывали гладостью, как бы к доброму сходству повести, поговоривши с шумом, расходились розно, выговаривали и вычитали с обеих сторон всякие прежние ссоры и неправды; поляки вышли наконец из шатра, давая знать, что хотят разорвать. Тогда московские послы уступили им Дорогобуж, поляки не согласились; уступили Новгород Северский — не согласились; комиссары вышли из шатра, остались только Жадик и Радзивилл, воевода виленский, и продолжали переговоры: из всех городов, отданных по Деулинскому перемирию, они уступали один Серпейск, но требовали Трубчевска и 100000 рублей денег; потом начали спускать деньги и спустили до 20000. На этом и порешили, с условием, однако, чтоб деньги отдать королю тайно, в записи их не писать и в речах не упоминать, будут знать об этом только бискуп Жадик да Радзивилл, а товарищам их не сказывать, и как договор крестным целованием закрепят, то деньги возьмет бискуп один и распишется. Комиссары согласились называть Михаила Феодоровича царем, потому что польское правительство признало этот титул прежде, называя Владислава царем; но не споря о царском титуле, комиссары спорили о титуле всея Руси, они говорили боярам: «Великий государь ваш пишется всея Руси, а Русь и в Московском и в Польском государстве есть: так написать бы в польскую докончальную запись великого государя вашего царем своея Руси, чтоб титулом всея Руси к польской Руси причитанья не иметь, а в московской докончальной записи и вперед в грамотах царских к королям польским писать по-прежнему всея Руси…» Московские послы отказали: «Этого начинать непригоже: ваша Малая Русь, которая принадлежит к Польше и Литве, к тому царского величества именованью всея Руси нейдет, применять вам этой своей Руси ко всея Руси нечего». Покончивши спор о титуле, послы ударили по рукам на вечном докончании. Это было 17 мая.

Когда надобно было писать условия вечного докончания, то комиссары возобновили попытку Льва Сапеги при Годунове, предложили следующие статьи: 1) быть в вечной приязни, как людям одной веры христианской, одного языка и народа славянского. Московские послы прибавили сюда условие: описывать великого государя с его полными титулами. 2) Иметь общих врагов. Московские послы отвечали: написать именно, кто королю неприятель, по тому и договор будет. 3) С другими народами ко вреду друг другу не соединяться, но сноситься с ними вместе, по совету; если был прежде заключен союз с кем-нибудь ко вреду нового союзника, то его разорвать. 4) В случае неприятельского нападения друг друга оборонять. Ответ: у государя нашего только и пограничных государств, что Швеция да Крым, и с обоими государь в докончании, так помогать на них ему не доведется. 5) Подданным обоих государств вольно ездить к государям на службу при дворе, в войсках и землях, и выезжать назад. Ответ: как государь изволит. 6) Чтоб вольно им было жениться и сродствоваться, вотчины и поместья выслуживать и покупать, по женах и иным всяким обычаем наживать. Ответ: как русским людям у польских людей, так польским у русских жениться за разницею вер нельзя, отчин продавать из государства в государство не годится, да и прежде этого никогда не бывало. 7) Чтоб вольно было подданным обоих государств посылать детей своих на службу или для науки. Ответ: об этом великие государи перешлются между собою. 8) Чтоб поляки, которые будут служить московскому государю, могли ставить церкви своей веры в своих поместьях: чтоб в Москве и других городах были церкви католические. Ответ: церквей иных вер в Московском государстве прежде не бывало, и вперед этому быть нельзя. 9) Король и великий государь московский должны вместе стараться, чтоб был у них наряд пушечный, корабли и люди воинские на море Ливонском и на море Великом, для расширения границ своих. Ответ: государевых воинских кораблей на море Ливонском и на море Великом прежде не бывало и вперед быть негде да и не для чего; а если это понадобится королю, то пусть он обошлется с нашим государем. 10) В знак совершенного соединения должны быть две короны: одна в Польше, ее посол московский возлагает на польского короля при коронации, а другая в Москве, ее польский посол возлагает на голову московского государя. II) По смерти короля паны советуются об избрании нового с государем и со всеми чинами московскими. 12) Если будет избран царь в короли, то два года должен жить в Польше и Литве и один год в Москве. 13) Если у царя не будет сына, то царем становится король польский. На все эти статьи один ответ: пусть государи перешлются между собою.

В образцовой царской грамоте было написано: «Которые люди начнут перебегать на обе стороны, тех не отдавать для того: только перебежчиков отдавать, то в этом будет большая ссора, душевредство, и исполнить этой статьи никак нельзя, потому что Московское государство и Польское велики и пространны, перебежчики станут жить в дальних и украинских городах тайно, так что не только их самих, и мест их сыскать будет нельзя». Вследствие этого уполномоченные уговорились статью о перебежчиках из докончальной записи вычеркнуть, а постановить: воровских людей, которые от воровства станут перебегать, тех на обе стороны сыскивать и отдавать. Польские комиссары требовали, чтоб патриарх за настоящего государя, за будущих и за всю землю крест целовал на вечном докончании, а притом должны еще целовать крест по два человека из порубежных городов. Московские послы отвечали: «Великий господин святейший патриарх правит церковь божию, а до царственных, до градских (политических) и ни до каких мирских дел он не касается; также и порубежных городов людям крест целовать не для чего, потому что вечное докончанье крепко будет нашим посольским крестным целованьем, да сверх того великие государи сами закрепят, а городские люди без воли государя нашего ничего сделать не могут». Польские комиссары настаивали, чтоб целовать крест патриарху, властям духовным, боярам и изо всех чинов людям за себя, за детей, внучат и за всю землю; говорили, что и у них в Польше все крест целовать будут; московские послы отвечали: «Ваш архиепископ и епископы должны целовать крест, потому что они вместе и сенаторы, а наш патриарх и духовенство ни в каких делах креста не целуют. Да и того в Московском государстве никогда не бывало, чтоб вместе с великим государем боярам или иным людям крест целовать, и теперь тому быть нельзя, крепко будет докончанье государскими душами, а за бояр и за всяких людей мы, великие послы, закрепим». Польские комиссары возражали, что сенаторам и боярам нужно крест целовать на случай смерти королевской или царской; московские послы отвечали: «То дело нестаточное, что боярам вместе с государем нашим крест целовать: все мы холопи великого государя нашего и во всей его царской воле, и нам без царского повеленья браться за это нельзя». Поляки все настаивали, чтоб патриарх целовал крест; московские послы отвечали: «Патриарху тут быть нельзя, потому что по закону нашей греческой веры не повелось, чтоб у крестного целованья быть патриарху: они чин духовный, великие слуги христовы первейшие, всем архиепископам и епископам вышние, и ни у какой клятвы человеческой быть им невозможно». Московские послы отговорили также не целовать креста боярам и порубежным людям.

Уговорились, что царь и король пошлют к пограничным христианским и бусурманским государям объявить о своем вечном докончании; уговорились насчет посольских провожатых; послы с обеих сторон должны приезжать со 100 провожатыми, посланники с 30, гонцы с 6; послов и посланников больше двух месяцев не держать. Польские комиссары требовали, чтоб обоим государям вольно было нанимать ратных людей — королю в Московском государстве, а царю в Польше; московские послы отложили эту статью до обсылки с государем, потому что дело новое. Поляки требовали, чтоб запорожским козакам шло жалованье от государя ежегодно, как им на то грамота дана и на самом деле в прошлых годах бывало. Московские послы отвечали: «Козакам запорожским какое жалованье и за какую службу давалось и какая у них грамота есть, — того не упомним; думаем, что то могло быть, когда запорожские козаки великим государям служили, и теперь если начнут служить, то им государево жалованье будет по службе».

Во время переговоров к послам пришла из Москвы грамота, чтоб они потребовали у польских комиссаров наряда, взятого у Шеина под Смоленском, потребовали бы этого в знак любви государской: «За то бы стояли и говорили не торопко, потому что полякам разорвать переговоров уже нельзя: ведомо государю подлинно, что турский салтан наступил на Польшу, в Польше и Литве от турского великое страхованье и король пошел назад к себе в Литву; если б государь об этом знал вовремя, то он бы им, послам, с такою уступкою на стольких городах делать не велел. Главные послы, боярин и окольничий, должны говорить сердито, а остальные унимать и покрывать гладостью и разговором, чтоб договора не разорвать и бесславными не быть же». Исполняя наказ, московские послы стали говорить комиссарам о возвращении пушек, сказали и о тех двенадцати пушках, которые король отдал Шеину, но тот не взял изменою своему государю. Комиссары отвечали, что донесут об этом королю, причем гетман литовский Радзивилл прибавил: «Вы нам говорили о двенадцати пушках, которых не взял Шеин, будто бы изменою своему государю: так вам бы такого слова не говорить и в письме не писать, потому взял весь наряд государь наш своею ратною силою, а не по чьей-нибудь измене, двенадцать же пушек, которые были Шеину отданы, он подарил мне по любви, а не по неволе, и те пушки у меня, а не у короля, и отдать их назад непригоже, потому что Шеин ими меня подарил». Польские комиссары требовали, чтоб купцам их можно было торговать в Москве и в замосковных городах, но московские послы согласились только позволить им торговать в пограничных городах: что же касается до торговли в Москве и других городах, то это дело отложили до тех пор, пока польские послы будут у царя в Москве. Уговорились — пленников всех отпустить с обеих сторон без ограничения, причем поляки не согласились на требование московских послов, чтоб не отпускать тех, которые приняли православную веру или женились в России. В образцовой докончальной грамоте, присланной из Москвы, было внесено условие, чтоб в уступленных Польше городах не трогать православия. Польские комиссары говорили об этом с великою досадою: «Какое вы в нас безверство узнали? всякий человек себя остерегает, а чужого дома строить не замышляет; у нас никакому человеку свою веру держать не запрещают, мы обещаем это под клятвою, а в докончальную запись это внести зазорно, королю и нам это будет в стыд, как будто мы разорители вер». И отказали с шумом. Образцовая грамота московская начиналась укоризнами, что поляки нарушили перемирие и т. п.; комиссары объявили, что они такой грамоты допустить не могут. «Заключен вечный мир, — говорили они, — а в начале грамоты будут укоризны! мы вас укорять не хотим, и вы нас не укоряйте». Два часа спорили об этом и наконец порешили оставить укорительные слова.

Все было окончено 4 июня. На прощанье польские комиссары говорили: «Такое дело великое и славное сделалось, чего прежние государи сделать не могли; так на том бы месте, где такое великое и славное дело совершилось, где стояли шатры, для вечного воспоминанья насыпать два больших кургана и сделать на них два столпа каменных, один на московской, а другой на королевской стороне, и на тех столпах написать государские имена, также год и месяц, каким образом и посредством каких послов такое великое дело учинилось». Шереметев с товарищами не согласились на предложение, они отвечали: «В Московском государстве таких обычаев не повелось и делать этого не для чего; все сделалось волею божиею и с повеления великих государей и написано будет в посольских книгах». Шереметев дал знать об этом в Москву и получил такой ответ: «Государевы послы сделали хорошо, что у литовских послов отговаривали, потому что они начинают дело новое, и впредь литовским послам отказывать, что дело нестаточное бугры насыпать и столпы ставить, быть тому непригоже и не для чего, потому что доброе дело учинилось по божией воле, а не для столпов и бугров бездушных».

В начале 1635 года для закрепления вечного мира присягою королевскою отправлены были в Польшу великие послы, боярин князь Алексей Михайлович Львов-Ярославский с товарищами; ему дан был наказ: «Непременно за то стоять накрепко, чтоб король поцеловал в крест, а не в блюдо». Еще любопытнее вторая статья наказа: «Когда король велит положить на запись крест, то послам смотреть, чтоб этот королевский крест был с распятием, а если король закона люторского, то ему целовать евангелие, разведать подлинно, какой веры король». Если будут настаивать, продолжает наказ, чтоб польские купцы ездили торговать в Москву и замосковные города свободно, то отвечать: «Это дело нестаточное, потому что многие польские и литовские купцы станут приезжать в Москву и в другие города, станут привозить с собою учителей римской веры и приводить людей в свою веру, а наша истинная православная христианская вера греческого закона до сих пор стоит крепко и непоколебимо и вперед также стоять будет, богом хранима и соблюдаема вовеки, и других никаких вер у нас не принимают. Да в Московское же государство приезжают иноземцы — торговые люди люторского и кальвинского закона, а у римлян с ними за ту веру рознь: так их римской веры купцам с люторами и кальвинами будет ссора, и без брани между ними за веру не обойдется. Но, стояв накрепко, согласиться, чтоб польские купцы приезжали в Москву».

Паны потребовали от послов еще новой статьи, чтоб в обоих государствах были одинакие деньги; послы отвечали: «Одной цены установить нельзя: у вас в Польше и Литве золотым и ефимкам всегда цена бывает неровна; золотой у вас теперь идет русскими деньгами по рублю по двадцати одному алтыну по четыре деньги, а на Москве золотой покупают по тридцати алтын; ефимок у вас покупают по тридцати алтын, а на Москве до шестнадцати алтын; да и потому нельзя, что в Польше и в Литве торгуют золотыми и ефимками, а для мелкой покупки — грошами и шелегами медными, в Московском же государстве — русскими копейками и московками, хотя они и дробны, зато сделаны из чистого серебра».

Когда все переговоры были кончены, открылось для московских послов сильное затруднение. Еще на Поляновском съезде между Шереметевым и Жадиком было договорено, что поляки отдадут подлинный договор Жолкевского об избрании Владислава и все другие бумаги, относящиеся к Смутному времени, но теперь паны-рада прислали сказать Львову, что этого договора ищут, но нигде отыскать не могут. Послы отвечали: «Пока нам гетманский договор и всякое письмо не отдадут, мы никаких дел делать не станем и у короля при крестном целовании не будем; удивительное дело! Давно ли то крестное целование было, ваши великие послы и сенаторы клялись, крест целовали, что гетманский договор и всякое письмо будут отданы царского величества послам в Варшаве, а теперь говорят, что договора не сыщут». Приехали к послам Христоф Гонсевский с Альбрехтом Гижицким и говорили: «Мы королю и панам-раде сказывали, что вы без гетманского договора никаких дел делать не будете; король от этого стал печален и паны-рада все кручиноваты, велел король во всех скарбах своих искать договора». Потом приехали к послам Якуб Жадик — канцлер коронный, Альбрехт Радзивилл — канцлер литовский, Александр Гонсевский и говорили, что договора в королевской казне не сыщут; когда этот договор гетман Жолкевский под Смоленск к Жигимонту королю привез, то неизвестно, взял ли его у него король или нет, одно известно, что Жигимонт король сыну своему Московского государства не прочил; думают они, что договор о том или у Жолкевского, или у Льва Сапеги, или у писаря Соколинского, которые все померли, и теперь король послал искать договора в Жолкву, отчину Жолкевского, также к сыну Сапеги и к Соколинским, а если договора не сыщут, то король укрепится крестным целованием, что вперед ему и по нем всем будущим королям гетманским договором к Московскому государству никакого причитанья не иметь и не вспоминать вовеки, также и панам-раде и всей Речи Посполитой; а укрепленье об этом договоре напишут, как вы сами, великие послы, прикажете. Послы отвечали: «О гетманском договоре хотите письмо дать за руками, но вы об нем письмо давали и крест целовали, да солгали: и вы, паны-рада, как такие неправды делаете, чего в христианских государствах не делается? Ведь вы, зная про тот договор, что он есть у короля в казне, крест целовали? А теперь сказываете, что его не сыщете!» Паны отвечали: «Нам самим большой стыд, что договора не сыщут, только это случилось без хитрости, не обманом, бог то видит, убей нас бог душою и телом, если мы договор утаиваем; отпишите к великому государю своему об указе, а государь наш к царскому величеству гонца своего пошлет, отпишет, что он, король, на том крест целует, руку свою и печать приложит и они, сенаторы, всею землею руки свои приложат же, что договору не сыскали». Послы продолжали говорить: «Видим мы, что вы этого письма нам не хотите отдать неправдою, а у нас это начальное дело». Паны продолжали клясться, наконец положили, что отпишут об этом к государю.

Царь прислал ответ, что согласен на сделку относительно гетманского договора, но с тем, чтоб король отписал об этом во все государства. 23 апреля назначено было днем королевской присяги: костел был великолепно убран, у большого алтаря горело шесть свечей в золотых подсвечниках, распятие и статуи на алтаре были из того же металла, музыка гремела на четыре хора. Начались толки, как московские послы должны идти в костел, перед королем или за ним, или вести короля под руки, как был обычай. Они объявили, что вести короля под руки непригоже, грех большой вести кого-нибудь к присяге, тем более короля; согласились идти перед маршалком. Когда уже процессия двинулась, послы стали требовать, чтоб король в присутствии всех собственною рукою подписал обещанное утверждение. Король исполнил их желание, и они очень обрадовались, говорили: «Теперь видим, что вы искренно с нами поступаете, будет вечный мир». Они просили, чтоб король и царь всегда называли друг друга братьми; последовало и на это согласие. Король шел в костел с многочисленною свитою: кроме придворных, было при нем два архиепископа 16 светских сенаторов. Помолившись перед большим алтарем, король сел в кресла; архиепископ начал проповедь; так как по обычаю он часто вставлял латинские тексты и сентенции, то один из послов сказал литовскому канцлеру Радзивиллу, чтоб запретил проповеднику употреблять латинские слова, непонятные для них, послов; Радзивилл внутренно улыбнулся простоте этого народа, как сам рассказывает. По окончании проповеди архиепископ подал королю крест и присягу; король громко прочел присягу и, прибавя условие о гетманском договоре, поцеловал крест, но послы потребовали, чтоб о гетманском договоре была особая присяга, и король в другой раз должен был целовать крест, что очень утешило послов; за королем присягнули шесть сенаторов. По окончании присяги король, взявши грамоты, подал их князю Львову и сказал: «Надеюсь, что за божией помощию будет у нас крепкая и вечная приязнь с государем вашим, братом моим; отдайте в его руки этот задаток нашего братства и кланяйтесь ему от моего имени по-приятельски». Послы низко поклонились; архиепископ начал петь «Те Deum», и в то же время раздалась пушечная пальба. На эту невиданную до того времени церемонию смотрели с хор папский нунций и посол флорентийский.

Послы обедали у короля, были у него и на потехе, «а потеха была, как приходил к Иерусалиму ассирийского царя воевода Алаферн, и как Юдифь спасла Иерусалим». Но после потехи послы должны были исполнить печальное поручение: Михаил приказал им выпросить у короля тела Шуйских, царя Василия, его брата Димитрия и жены последнего; в наказе говорилось: «Если за тело царя Василия поляки запросят денег, то давать до 10000 и прибавить, сколько пригоже, смотря по мере, сказавши однако: «Этого нигде не слыхано, чтоб мертвых тела продавать, а за тело Димитрия Шуйского и жены его денег не давать: то царскому не образец». Когда послы сказали об этом панам, те отвечали, что донесут королю, и прибавили: «Отдать тело не годится; мы славу себе учинили вековую тем, что московский царь и брат его лежат у нас в Польше и погребены они честно, и устроена над ними каплица каменная». Послы сказали на это: «Царя Василья тело уже мертво, прибыли в нем нет никакой, а мы вам за то поминки дадим, что у нас случилось», и посулили послы канцлеру коронному Якобу Жадику десять сороков соболей, и другим поминки посулили немалые. Тогда паны сказали: «Мы донесем об этом королевскому величеству и советовать ему будем, чтоб тело отдать». Скоро послам дали знать, что король согласен; Жадик и Александр Гонсевский сказали им: «Королевское величество велел вам сказать, что он тело царя Василья Ивановича и брата его велел отдать, любя брата своего, великого государя вашего, а если б был Сигизмунд король, то он бы ни за что не отдал, хотя б ему палаты золота насыпали, то он и тогда бы ни одной кости не отдал». Посольские дьяки отправились в каплицу вместе с королевским шатерничим и будовничим, которым она была приказана. Гробы находились под полом; когда дьяки велели взломать пол, то увидали под ним палатку каменную, а в палатке три гроба, один на правой стороне, а два на левой, последние поставлены один на другом; одинокий гроб на правой стороне был царя Василья, на левой, наверху, — князя Димитрия, а под ним — жены его. Из земли тела вынули честно, встречали их на дороге из села Ездова к Варшавскому посаду послы, стольники и дворяне со всеми людьми с великою честью; послы велели сделать новые гробы, посмолить и поставить в них старые гробы. Король прислал атлас золотный турецкий да кружева кованые золотные, да гвозди серебряные, велел гроб царя Василия обить, на гроб князя Димитрия прислал бархат зеленый, а на княгинин гроб — камку зеленую, и отпустил король тела с великою честию, но сенаторам и ближним королевским людям за этот отпуск дано соболей на 3674 рубля.

10 июня с утра в Кремле московском загудел реут, и народ повалил к Дорогомилову навстречу телу царя Василия. От Дорогомиловской слободы до церкви Николы Явленного на Арбате тело несли на головах дети боярские из городов, а за телом шли Рафаил, епископ коломенский, архимандриты, игумены и протопопы, которые были назначены встречать тело в Вязьме; за телом шли послы, князь Львов с товарищами. У церкви Николы Явленного встречал тело Павел, митрополит крутицкий, и новоспасский архимандрит Иосиф, с ними всех церквей деревянного города попы и дьяконы со свечами и кадилами; тут же встречали бояре, князь Сулешов да Борис Михайлович Салтыков, да окольничий Михайла Михайлович Салтыков в смирном (траурном) платье; служилые люди, гости и купцы, встречавшие вместе с боярами, были также все в смирном платье. От Николы Явленного тело несли в Арбатские ворота Вздвиженкою к Каменному мосту (через Неглинную в Кремль) дворяне московские на плечах. Патриарх Иоасаф со всем освященным собором встретил тело у церкви Николы Зарайского (что у Каменного моста деревянный храм), в ризах смирных, и, учиня начало по священному чину, пошел за телом, которое внесли в Кремль через Ризположенские ворота. Когда поравнялись со двором царя Бориса, то зазвонили во все колокола и тело внесли в Архангельский собор в передние двери от Казенного двора; государь встретил у собора Успенского, не доходя рундука, за государем были бояре, думные и ближние люди, все в смирном платье; в Архангельском соборе пели панихиду большую, а погребение было на другой день, 11 июня.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс