Восстание Пугачева. Психология мятежа

Н. Фирсов

Кто не знает, что психология народного мятежа — страшная психология. Чувства ненависти и мести, вос­питанные в народной психике бесконечным рядом лет бесправия, произвола, унижений и всяческого гнета, но чувства, сдерживаемые господствующими порядками и страхом его жестоких кар, становятся внезапно актив­ными, действующими психическими силами, лишь толь­ко хотя бы на миг один коллективному сознанию низ­ших слоев населения представится, что пришло наконец время, когда можно покончить и со страданьем вековым, и с вековым рабством народа. Таким мигом была и наша пугачевщина: чувства ненависти к господам, мести им за все их злые дела властно охватили простой народ и роковым образом, так сказать, импульсивно, влекли его к соответствующим волевым актам-поступкам. Болотов отлично понял всю глубину крестьянской ненависти, когда уговаривал новобранцев, посылаемых против Пу­гачева, и получил от одного из них в ответ резкий отпор — «злодейскую» усмешку и заявление: «Стал бы я бить свою братию! А разве вас, бояр, так готов буду десяте­рых посадить на копье сие». Болотов, услыхав такие речи, сначала «оцепенел», затем обругался и «подумал»: «Вот каковы защитники и оборонители в сердцах своих, и вот жди от них доброго». Да, в крестьянских «сердцах» было нечто неблагополучное для дворян. Тот же Болотов положительно свидетельствует, что в разгар пугачевщи­ны «дворяне удостоверены были, что вся подлость и чернь, а особливо все хамство и наши слуги, когда не въявь, так втайне, сердцами своими были злодею сему преданы, и в сердцах своих вообще все бунтовали, и готовы были при малейшей возгоревшей искре произ­вести огонь и полымя». Когда в Москве распространился слух, что Пугачев двинулся к Москве, то здесь дворяне ожидали, «что при самом отдаленнейшем еще прибли­жении его к Москве вспыхнет в ней пламя бунта и народного мятежа, и …почитали себя в таком случае погибшими и не знали, что делать и к каким мыслям прилепиться…» Действительно, как это хорошо было по­нятно дворянам, наступило для них страшное время — «прекровожаждущий на благородных рыск», по выраже­нию поэта Державина, состоявшего и в числе усмири­телей. Этот «рыск» был энергичнее и беспощаднее от уверенности крестьян в том, что истреблять помещиков приказано государем. Сам Пугачев, объявивший смерт­ный приговор всему российскому дворянству, при каж­дом удобном случае подчеркивавший свою ненависть к «помещикам и боярам», с самого начала и до конца своей «императорской» карьеры показывал бесчислен­ные примеры того, как надо поступать с захваченными начальствующими лицами, офицерами, помещиками, их женами и детьми… Вешая и убивая «благородных» вся­ческими способами, Пугачев нередко прибегал к таким формам казни, какие только и можно объяснить именно той глубокой ненавистью его к гос­подам, которая клокотала в его сердце и которую — он это знал — разделяет весь смотревший на него, как на царя-мстителя за прежние обиды «черни», весь простой народ. Горе было особенно тем «благородным», на ко­торых их подчиненные или крестьяне доносили как на людей жестоких: таким не было ни малейшей пощады, их ждала страшная кара… Генерал Цыплятев, выданный своими собственными крепостными Пугачеву за жесто­кое обращение с ними, был казнен так: ему сначала отесали бока, а когда он упал, то в рот воткнули кол; с несчастным вместе погибло и его семейство: детей и жену Цыплятева повесили. Повешенье было излюблен­ной «императором» формой казни. Вешал Пугачев всю­ду, где только появлялся. Так, например, по сообщению офицера Чемесова, Пугачев, идя к Саратову, «по тракту своему великое множество дворян перевешал», да и во­обще «много вешал и казнил офицеров и дворян». По рассказу Пушкина, в Саратове Пугачевым были пове­шены все дворяне, попавшие в его руки. Неудивительно, что в воспоминаниях очевидцев о Пугачеве он фигури­рует как «государь», в присутствии которого постоянно «вздергивали». «Бывало, он сидит, — рассказывала впос­ледствии одна старуха, видавшая Пугачева, когда была молодою девушкой, лет двадцати, — на колени положит платок, на платок руку; по сторонам сидят его енаралы; один держит серебряный топор, того и гляди что срубит, другой серебряный меч, супротив виселица, а около мы на коленях присягаем; присягаем, да по очереди, пере­крестившись, руку у него поцелуем, а меж тем на ви­селицу-то беспрестанно вздергивают». Обуреваемый своею и окружающих ненавистью к правящему классу, Пугачев по временам впадал в полное исступление и в таком состоянии, казалось, готов был истребить всю ту жизнь, которая так или иначе напоминала ему о гос­подстве дворянства. […]

Это была месть народа своим насильникам и обид­чикам; все теперь припомнилось, припомнилось немало помещичьих преступлений против женской чести. Ради­щев рассказывает, что однажды крестьяне, связав своего господина, повели на казнь. «Какая тому была причи­на?» — спрашивает наш автор и отвечает: «Он был господин человеколюбивый, но муж не был безопасен в своей жене, отец в дочери: каждую ночь посланные его приводили к нему на жертву бесчестия ту, которую он того дня назначил. Известно же в деревне было, что он омерзил 60 девиц, лишив их непорочности». Этого «че­ловеколюбивого господина», «гистория» которого была небезызвестна Екатерине, «выручила» подоспевшая ко­манда, но другие многие подобные «женолюбивые» по­мещики не избежали своей лютой участи. Длиннейший синодик погибших от Пугачева и пугачевцев, напечатан­ный Пушкиным, весьма красноречиво свидетельствует, как интенсивен был этот «рыск», как, иначе говоря, жгу­че было преобладающее чувство пугачевщины. Именно эту сторону народного мятежа, несомненно, хотела под­черкнуть умная графиня Блудова, много понаслышавшаяся о пугачевщине, когда писала в своих воспоминаниях, что при Пугачеве, так же как при Разине и Железняке, «народ пьянел, терял отличительное русское свойство — здравый смысл», т.е. народ не помнил себя от охватив­шей его ярости, затемнившей его сознание, и дворянству в этот момент массового аффекта пришлось очень силь­но пострадать. В этом сознании мелькала только одна мысль, что теперь пришло время «черни», что теперь она все себе может позволить…

Пугачевщина. М., 1921. С. 114-117, 119-120.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс