Влия­ние монастырского взгляда на христианское общество в XII столетии

Н. Костомаров

В эпоху, когда Русь приняла христианство, православ­ная церковь была пропитана монашеским духом и религи­озное благочестие находилось под исключительным влия­нием монастырского взгляда. Сложилось представление, что человек может угодить Богу более всего доброволь­ными лишениями, страданиями, удручением плоти, отрече­нием от всяких земных благ, даже самоотчуждением от себе подобных, — что Богу приятна печаль, скорбь, слезы человека; и напротив, веселое, спокойное житье есть угождение диаволу и ведет к погибели. Образцом бого­угодного человека сделался отшельник, отрешившийся от всякой связи с людьми; в пример высокой христианской добродетели ставили затворников, добровольно сидевших в тесной келье, пещере, на столбе, в дупле и т.п., питав­шихся самою скудною, грубою пищею, налагавших на се­бя обет молчания, истязавших тело тяжелыми железными веригами и предававших его всем неудобствам неопрятно­сти. Если не все должны были вести такого рода жизнь, то все, по крайней мере, обязаны были, в видах благоче­стия, приближаться к такому идеалу. Слово «спасение» в христианском смысле тесно связывалось с приемами, вы­ражавшими более или менее такое стремление. Весь строй богослужения сложился так, как будто был создан для монастырской жизни: продолжительные чтения, сто­яния, множество молитв и правил, чрезвычайно сложная символика и обрядность — все приноравливалось к тако­му людскому обществу, где бы человек мог исключитель­но быть занят молением. Самое содержание молитв, во­шедших в церковный обиход и сочиненных отшельника­ми, более подходило к признакам монастырской, чем мир­ской жизни. Совершенный отшельник был самым высшим идеалом христианина; за ним, в благочестивом воззрении, следовала монастырская община — общество безбрачных постников и тружеников, считавшееся настоящим христи­анским обществом, а за пределами его был уже «мир», спасавшийся только молитвами отшельников и монахов и посильным приближением к приемам монастырского житья. Оттого-то пост, как один из этих приемов, пользо­вался и до сих пор продолжает пользоваться в народе важнейшим значением в деле спасения. Оттого-то хожде­ние в монастыри считалось особенно богоугодным делом, тем более, когда к этому присоединялись лишения и труд­ности; оттого-то благочестивый мирянин думал перед смертью избавиться от вечной муки, записавши в мона­стырь свое имущество, или сам спешил постричься. Хотя брак в церкви и признавался священным делом, но, вместе с тем, монашеское безбрачие ставилось гораздо выше брачной жизни; и благочестивый человек в назидательных житиях и проповедях мог беспрестанно встречать приме­ры, выставляемые за образец, когда святой муж избегал брака или даже убегал от жены для отшельнической или монастырской жизни. Народный благочестивый взгляд шел в этом случае далее самого учения церкви, и всякое сближение полов, даже супружеское, называлось грехом:известно, что до сих пор многие из народа толкуют пер­вородный грех Адама и Евы половым сближением, хотя такое толкование давно отвергнуто церковью. Тем не ме­нее, однако, безбрачная жизнь признавалась самою цер­ковью выше брачной и семейной.

[…] Словам Христа, — что тот недостоин Его, кто ради Его и Евангелия не оставит отца, матери, жены и всего, что есть для него дорогого в мире, — давали смысл вступ­ления в монастырь, тогда как они означали требование от последователя Христова предпочитать всяким родствен­ным и кровным отношениям правду, возвещенную учени­ем Спасителя и подкрепленную примером его жизни и смерти. Высокий подвиг страдания за правду, за ближних обратился в подвиг страдания ради самого страдания; средство стало целью; борьба с диаволом в образе зла и растления человеческого общества заменялась борьбою с призраками, тревожившими расстроенные нервы истязав­шего себя пустынника. Безбрачие, — некогда предлагае­мое апостолом как состояние более удобное, и то времен­но для некоторых, ему подобных, в тяжелую эпоху гоне­ний, — возведено было само по себе в доблесть и тем унижен был семейный союз; то, что могло быть уделом только очень немногих, одаренных способностью «вме­стить», становясь если не обязательною, то все-таки вы­сшею добродетелью, достойною стремления, превраща­лось в чудовищное насилование природы; наконец, уваже­ние к слезам, скорби, болезни, нищете, вообще к несча­стию, завещанное учителем в видах облегчения от горе­сти, для счастия человеческого, превращалось в умышлен­ное искание слез, скорби, болезни, нищеты. Таким обра­зом, логически выходила бесцельность дел любви христо­вой; если страдание являлось само по себе целью, то не­зачем было стремиться к уменьшению его на земле; на­против, нужно, казалось, заботиться, чтоб люди страдали: к этому приводила односторонность, вытекавшая из гос­подства монашеского направления в христианстве. Так как идеал христианской доблести поставлен был вне гражданского общества и под условием насилования че­ловеческой природы, то он не мог достигаться не только всеми, но и большею частью тех, которые исключительно ему отдавались; отсюда вытекло, что последствием стрем­ления к такому идеалу являлось именно то, что более всего было противно духу Христова учения: лицемерство, са­мообольщение, ханжество и отупение. За исключением немногих личностей, которым дано было свыше достигать высшего монашеского идеала, за исключением бедняков, слабых духом и телом, неспособных к труду в обществе, — монастыри наполнялись людьми, возмечтавшими о себе то, чего в них не было, жалкими самоистязаниями, вооб­ражавшими, что Богу угодно насилие данной Богом же духовной и телесной природы человека, а более всего эго­истами, тунеядцами и лицемерами, надевавшими на себя личину святости. За пределами же монастырей весь мир пребывал в грубейшей чувственности и в темнейшем не­вежестве, продолжали в нем господствовать и развивать­ся пороки, совершались насилия и злодеяния, лилась ре­ками кровь человеческая, люди терзали друг друга; а бла­гочестивое чувство утешало себя тем, что так неизбежно должно быть на свете по воле Божией, и искало прими­рения с совестью и божеством в соблюдении кое-каких видимых приемов, приближающих жизнь к монашеско­му идеалу, поставленному вне мира и гражданского об­щества.

Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. СПб., 1873. Первый отдел. Вып. 1. С. 23-24, 36-37.

Миниатюра: А.М. Васнецов. Русь древняя

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс