Политика государства в отношении образования в начале XVII века

А. Мейерберг

[…] по Царскому запрещению, никому из Москвитян нельзя заносить ногу за пределы отечества, ни дома зани­маться науками, от того, не имея никаких сведений о дру­гих народах и странах мира, они предпочитают свое отечество всем странам на свете, ставят самих себя выше всех народов, а силе и величию своего Царя, по предосу­дительному мнению, дают первенство пред могуществом и значением каких бы то ни было Королей и Императоров.

[…] Многие из Москвитян никогда и ничего не делают даром и, меряя одним только аршином своих нравов души других, не в состоянии постигнуть, чтобы кто-нибудь хо­тел быть бескорыстно добрым, и беспрестанно мучат себя подозрениями: от того-то и бывает, что чистую правду чьей-нибудь бесхитростной речи эти подозрительные со­фисты обращают в худую сторону своими бесполезными тонкостями. Особливо, если услышат, что те, с кем они имеют дело, люди образованные. Потому что тогда счита­ют все подозрительным в этих людях, как бы скрывающих лукавство под личиною простодушия. (…)

Москвитяне без всякой науки и образования, все одно­летки в этом отношении, все одинаково вовсе не знают про­шедшего, кроме только случаев, бывших на их веку, да и то еще в пределах Московского Царства, так как до равноду­шия не любопытны относительно иноземных; следователь­но, не имея ни примеров, ни образцов, которые то же, что очки для общественного человека, они не очень далеко ви­дят очами природного разумения. Где же им обучать дру­гих, когда они сами необразованны и не в состоянии указы­вать перстом предусмотрительности пути плавания, при­стани и бухты, когда не видят их сами? А что Москвитяне изгоняют все знания в такую продолжительную и безвозв­ратную ссылку, это надобно приписать, во-первых, самим Государям, которые ненавидят их, из опасения, что поддан­ные, пожалуй, наберутся в них духа свободы, да потом и восстанут, чтобы сбросить с себя гнетущее их деспотиче­ское иго. Государи хотят, чтобы они походили на Спартан­цев, учившихся одной только грамоте, а все прочие знания заключались бы у них в полном повиновении, в перенесе­нии трудов и в умении побеждать в битвах. Потому что по­следнее едва ли возможно для духа простолюдина, если он будет предвидеть опасности чрезвычайно изощренным знаниями умом. Во-вторых, это следует приписать духовен­ству: зная, что науки будут преподаваться по-Латыни и мо­гут быть допущены не иначе, как вместе с Латинскими учи­телями, оно боится, чтобы этими широкими воротами, если распахнуть их настежь, не вошел и Латинский обряд, а учи­тели его не передали на посмеяние народу его невежество и не представили бы в полном свете несостоятельность вероучения, которым оно потешается над его легковерием. А в-третьих, виною того старые Бояре по зависти, что моло­дежь получит такие дары, которых, из пренебрежения, не хотели брать они сами, а от этого они справедливо лишатся исключительного обладания мудростью, которое не по пра­ву отвели себе сами, и будут устранены от общественных дел в Государстве. […] Ни один народ в свете не скрывает своих дел тщательнее Московского; ни один столько недо­верчив к другим и ни один не получил привычки так велико­лепно лгать о своем могуществе и богатстве. Следователь­но, если иностранец спросит о том Москвича, этот, или по действительному, или притворному неведению, либо про­молчит о том, либо скажет преувеличенно, из подозрения, что чужеземец хочет разведать государственные тайны с предательским умыслом.

Путешествие в Московию. М., 1874. С. 33,38, 111-112, 174.

Миниатюра: А.М. Васнецов. Старая Москва. Улица в Китай-городе начала XVII века

 

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс