Нравы Сибири

Н. Шелгунов

Смотря на совершающиеся факты без самообольщения и са­моунижения, разумеется, придешь к тому заключению, которого и миновать невозможно. Перестанешь видеть арбузы и персики там, где едва вызревают капуста и брюква. Перестанешь видеть Аркадию там, где еще нужно много труда и много образования, чтобы поднять хоть несколько и личную, и гражданскую нравст­венность.

Наша привычка к преувеличению идет до того, что мы идеализи­руем всякую мелочь и придает всему фальшивый смысл. Общий обычай называть преступников «несчастными» или класть в заим­ках молоко и хлеб для беглых выставлялся постоянно за какую-то грандиозную черту русского характера; тут видели и новое уголов­ное миросозерцание, и гуманность, незнакомую европейцам, и еще что-то такое. Но так ли все это? Хорошо еще, что Виктор Гюго, на­писав свой последний роман («Отверженные». — С. И.), показал нашим сентименталистам, что в понятиях европейцев люди страж­дущие считаются тоже «несчастными». А то выходило, как будто бы только мы, русские, и умеем сочувствовать людским страданиям. Может быть, нам страдания известны короче; может быть, нам луч­ше известно, что не всякий наказываемый бывает виноват в дейст­вительности; а может быть и то, что мы придаем меньше значения всякому проступку и даже преступлению человека; может быть, мы менее чувствительны к страданию человека; может быть, мы смот­рим равнодушнее и на переломленную ногу и руку, и на разбитую голову и на изувеченное животное и сами увечим с полнейшим рав­нодушием людей и животных.

Принимая фактом сочувствие к наказываемым плетьми и ссыла­емым в Сибирь, незачем преувеличивать его значение, когда рядом жизнь представляет факты полнейшего равнодушия к случаям больших людских страданий. Дорогой я видел извозчика, которому переехали по ноге выше колена три воза с чаем, и ни один мужик, ни одна баба, сочувствующие «несчастным», не догадались помочь страдальцу и не отвезли его в лазарет, лежащий от деревни всего в сорока верстах. Недавно в разрезе одного золотого промысла обва­лилась на рабочего глыба земли и разломала ему страшно ногу с сильнейшим переломом костей; и что же? Не только люди, сочув­ствующие «несчастным», но и сами «несчастные» не оказали ему ни малейшей помощи.

<…> Да не мужчина выдумал и выражение «несчастные». При всех случаях наказания на торговых площадях мужчины смотрят на упражнения палачей более с любопытством, как на зрелище, не вы­казывая ни особенного сочувствия, ни несочувствия, и как бы ста­раясь сохранить полное достоинство; только женщины принимают самое живое участие в наказываемом и особенно в наказываемой, охают, вздыхают и приговаривают беспрестанно: «Ах, несчастный» или «несчастная».

Никто не отвергает сочувствия русских к «несчастным», когда их наказывают или ведут в партии; но эти отношения вдруг меня­ются, когда наказанный начинает пользоваться свободой. Сибиря­ки вовсе не так доверчивы и простодушны; напротив, в них гораз­до больше замкнутости, чем в русских. Сибиряк смотрит недовер­чиво на «российского человека», а «российский человек» — на си­биряка, и оба они недолюбливают друг друга. Причина в том, что в сосланном сибиряк видит человека не совсем чистого и в отноше­ниях к нему осторожен. Эта осторожность задевает «российского человека». Брошенный в страну во всех отношениях низшую, ото­рванный от своих, сосланный чувствует свое одиночество, видит недоверие к себе и не любит ни Сибири, ни сибиряка. Слово Си­бирь в его устах — слово бранное <…>.

А сибиряк в противоположность к одному слову сочувствия при­думает три бранных слова: варнак, чалдон, катаржан — и в минуту ссоры не пропустит случая кольнуть сосланного «варнаком» и даже «чалдоном».

<…> Точно также и в молоке, и в хлебе, оставляемом на заимках, не следует видеть доказательства особой чувствительности сибиря­ков. Тут больше всего расчет, созданный опытом. <…> Сытый бро­дяга идет дальше, не делая никаких шалостей. В этом деле больше ничего, как солидарность, а вовсе не нежность чувств или тонкая заботливость и предупредительность, которую едва ли выказывает вообще русский простолюдин. Он дает хлеб, чтобы у него не взяли курицу или барана; а бродяга не делает шалостей, чтобы его не ло­вили.

<…> Всем этим я хотел сказать только одно, что Сибирь как место ссылки уж никак не может быть рассадником человеческих добродетелей; что, пополняясь людьми, большею частью не совсем твердых нравственных убеждений, она представляет больше всякой другой стороны вероятностей проступкам и преступлениям; что сибиряки нисколько не обольщаются насчет нравственности ссыльных и не кидаются на них с распростертыми объятьями, а, напротив, скорее не доверяют им, и, называя иногда ссыльного «несчастным», зовут его также «варнаком», «чалдоном» и «каторж­ником».

Сибирь по большой дороге//Русское слово. СПб., 1863. Март, отдел II. С. 24-25 .

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс