Новые рубежи

Россия как положением своим, так равно и неистощимой силой, есть и должна быть первая держава в мире.

(Федор Ростопчин Павлу I)

Екатерина II оставила сыну империю, собравшую практически все земли, на которые предъявляла исторические претензии, дошедшую до исторических границ. Греческий и индийский проекты свидетельствовали, что Россия не думала задерживаться на достигнутом. Павлу I предстояло продемонстрировать новые возможности российской империи, появившиеся в результате перемен в международной политике. «Достижения XVIII в., — писал в 1992 г. советский историк, — вывели внешнюю политику России на новые рубежи. Перед Российской империей открылись перспективы укрепления влияния в Центральной Европе, утверждения на Ближнем Востоке и развития экспансии в Азии»15. Россия, констатирует историк, заняла место среди претендентов на европейскую гегемонию.

1 октября 1800 г. руководитель российской внешней политики граф Ростопчин представил Павлу I проект новой политики. Он начинался утверждением: «Россия как положением своим, так равно и неистощимою силой есть и должна быть первая держава в мире». Федор Ростопчин представил ситуацию в Европе: «Пруссия ласкает нас», т.е. заискивает, желает получить поддержку России, «Австрия ползает перед нами» (она только что была разбита Наполеоном под Маренго. — М.Г.), «Англии тоже необходим мир». Граф Ростопчин констатирует далее: «Бонапарт старается всячески снискать наше благорасположение». На полях возле этой фразы Павел пишет: «И может успеть». Исходя из обрисованной ситуации, руководитель российской внешней политики предложил: заключить союз с Францией, Пруссией и Австрией, установить политику вооруженного нейтралитета против Англии, разделить Турцию, забрать у нее Константинополь, Болгарию, Молдавию и Румынию — для России, а Боснию, Сербию и Валахию отдать Австрии; образовать Греческую республику под протекторатом союзных держав, но при расчете перехода греков под российский скипетр. В этом месте император заметил на полях: «А можно и подвести». Пруссия, — великодушно заключал граф Ростопчин, — пусть берет себе Ганновер, Мюнстер и Падерборн, Франция — Египет. Резолюция Павла I была одобрительной: «Апробуя план Ваш, желаю, чтобы вы приступили к исполнению оного. Дай Бог, чтобы по сему было»16.

Павлу оставалось жить менее полугода, но одобренный им план российской внешнеполитической деятельности будет реализовываться наследниками. С одной стороны, план Ростопчина продолжал линию, начатую Екатериной, с другой — намечал новые задачи, определял новые рубежи. Экспансия, выходившая за пределы «естественных границ», требовала аргументов, оправдания. Василий Ключевский пишет, что «новая религиозно-племенная задача… была найдена Россией, так сказать, на дороге нечаянно…»

Нечаянное открытие новой внешнеполитической задачи произошло «на дороге» войн с Оттоманской империей. Славянские народы, в большинстве своем православные, порабощенные турками, нуждались в освобождении. Россия взяла на себя эту миссию. В России хорошо знали, что такое — свобода, и остро ощущали ее нехватку в других странах. Поэт петровского времени Карион Истомин разоблачал «вольнохищную Америку… где глупость скверн и грех дает»17. Полвека спустя Екатерина II в 1769 г. обратилась с письмом к «Храбрым корсиканцам, защитникам родины и свободы и, в особенности, генералу Паоли». Российская императрица писала: «Господа! Восставать против угнетения, защищать и спасать родину от несправедливого захвата, сражаться за свободу, вот чему вы учите всю Европу в продолжение многих лет». Екатерина написала письмо корсиканцам собственноручно подписавшись. «Ваши искренние друзья, обитатели северного полюса»18.

Русская дипломатия, в случае необходимости поддерживаемая военной силой, выступала во второй половине XVIII в. за права православных в Польше, за свободу шведских феодалов, боровшихся с королем, пытавшимся ограничить их права. Ослабление Оттоманской империи поставило на повестку дня русской дипломатии национальное освобождение славянских и православных народов. Не имело значения, что во время разделов Польши часть славян попала под власть Австрии и Пруссии. Проект Ростопчина также предусматривал передачу славянских земель — Сербии и Боснии — Австрии. Освобождение славян стало важнейшим инструментом русской внешней политики, одной из ее главнейших задач. Истоки этого внешнеполитического направления можно обнаружить в XVI в., обратившись к проекту Юрия Крижанича. Вторая задача была совсем новой: Екатерина II, пораженная и до глубины души возмущенная революцией во Франции, много говорила о необходимости борьбы с ней, но ограничилась раскрытием российских границ для французских эмигрантов — роялистов — и призывами европейских монархий на борьбу с республикой. Павел I приступил к активной реализации второй задачи, которую можно назвать идеологической, отправив войска на борьбу с революционной Францией.

Две задачи, две цели — «религиозно-племенная», как выражается Ключевский, имевшая в виду свободу славянских народов, и идеологическая, антиреволюционная и антиреспубликанская — давали российской дипломатии широкие возможности для маневрирования и выбора союзников, необходимых в каждый данный момент.

Капризы, тиранство Павла I, пугавшие и возмущавшие петербургскую знать, давшие богатейший материал для анекдотов, страшных и смешных историй, не касались основных задач внешней политики. Историки отмечают ее резкие повороты по мановению руки императора. Но в каждом из этих поворотов была логика, диктуемая имперскими целями.

Георгий Вернадский называет внешнюю политику императора Павла «крупным явлением в истории русской дипломатии». Историк-евразиец, сторонник союза между Россией и мусульманскими странами высоко оценивает попытку «установления влияния России в восточной части Средиземного моря путем не войны с Турцией, а сближения с ней»19. Труднее было хвалить внешнюю политику Павла советскому историку Евгению Тарле: с одной стороны, император способствовал расширению пределов России, что было явлением прогрессивным, поскольку Россия впоследствии стала советской, с другой — Павел был «паладином монархического принципа» и установил «традицию европейского жандарма», роль которого так долго играл после него русский царизм при Александре I и Николае I20. Советский историк находит хитроумный выход: осуждая Павла I за его приверженность монархическому принципу, он восхваляет героизм и военное мастерство фельдмаршала Суворова и адмирала Ушакова, которые во главе русских чудо-богатырей били французов на суше и на море.

Россия при Екатерине вела две тяжелые и долгие войны с Турцией. Русские воевали с турками и раньше. Поэтому показался совершенно неожиданным союз с Оттоманской империей, заключенный по инициативе Павла летом 1798 г. Его целью были «совместные действия против зловредных намерений Франции». Прямым толчком к сближению с Турцией был захват французами Мальты, любимого острова российского императора. Капитул ордена эмигрировал в Россию: 30 августа Павел объявил себя гроссмейстером Мальтийского Ордена рыцарей св. Иоанна Иерусалимского и протектором острова.

Россия и Турция присоединились к коалиции Англии, Австрии и Неаполитанского королевства.

Султан Селим III и его советники, напуганные высадкой Наполеона в Александрии (конец июля 1798 г.), соглашаются пропустить через Босфор русский флот, продолжая держать его закрытым для флотов других государств. Русско-турецкий флот под командованием адмирала Ушакова вошел в Адриатическое море. Французы были изгнаны с Ионических островов, где была основана республика под формальным покровительством Турции, но фактически под верховенством России. В 1799 г. Черногория просила о принятии ее в русское подданство. Георгий Вернадский подводит итог: «Таким образом, политика Павла привела к установлению прочной русской базы на Адриатическом море; теперь мог быть осуществлен и фактический контроль над положением всего православного и славянского населения Балкан»21. Историк-евразиец как бы выводит за скобки тот факт, что союз с Оттоманской империей не позволял России добиваться освобождения славянских народов от турецкого ига.

Успехи на море, как бы блистательны они не были, значительно уступали победам, одержанным фельдмаршалом Суворовым. Австрийский император Франц, обращаясь к Павлу с просьбой помочь в борьбе с французами, захватившими Северную Италию, особенно просил, чтобы русскую армию возглавил Суворов, бывший в то время в отставке. В апреле 1799 г. начинается шествие русских солдат по Италии: 10 апреля они берут штурмом крепость Брешиа, 16 апреля вступают в Милан, 27 мая — в Турин. 19 августа Суворов одерживает победу на правом берегу Треббии, 19 августа выигрывает сражение при Нови. 30 сентября (все даты по русскому стилю) русские войска вступили в Рим. Население с восторгом встречало армию-победительницу: «Виват Павле Примо! Виват московито!», — кричали римляне. Так описывал вступление в Рим командир отряда лейтенант Балабин в донесении адмиралу Ушакову22.

Северная Италия была очищена от французов, но русские победы начали сильно мешать Австрии и Англии. Начались серьезные нелады между австрийскими генералами и Суворовым. Русский корпус был направлен в Швейцарию, вписал в свой послужной список знаменитый переход через Альпы, но, оставленный союзниками, едва не был разбит. Император сделал Александра Суворова генералиссимусом, но полководец не был доволен: «Я бил французов, но не добил, — писал он, жалуясь на коварство австрийцев. — Париж — мой пункт».

В Париж придет следующий русский император. Павел I резко, по своему обыкновению, меняет фронт. Это было вызвано, с одной стороны, раздражением против союзников, обеспокоенных русскими победами в Италии и на Средиземном море, с другой — переменами, происходившими во Франции. Переворот 18 брюмера VIII года Республики (9 ноября 1799 г.), принятие Бонапартом титула первого консула, были для Павла знаком, возвещавшим конец революции. Император комментировал событие чрезвычайно одобрительно: «Во Франции перемена, которой оборота терпеливо и не изнуряя себя ожидать должно… Я проникнут уважением к первому консулу и его военным талантам… Он делает дела, и с ним можно иметь дело»23. Трудно себе представить, чтобы Маргарет Тэтчер, заявившая после первой встречи с Михаилом Горбачевым, что «с ним можно делать дела», цитировала Павла I. Скорее, следует говорить о совпадении.

Начинается сближение с Францией. Главного врага Павел видит в Англии. Лорд Уитворд, английский посланник в Петербурге, пишет в марте 1800 г. в Лондон: «Мы должны быть приготовлены ко всему, чтобы ни случилось. Но факт… что император буквально не в своем уме… С тех пор как он вступил на престол, его умопомешательство постепенно усиливалось… Император не руководится в своих поступках никакими определенными правилами или принципами. Все его действия суть последствия каприза или расстроенной фантазии…» Депеша лорда Уитворда была перехвачена и прочитана. Английскому посланнику предписано покинуть Петербург. Захват англичанами Мальты в 1800 г. ускоряет процесс сближения Павла с Бонапартом. Одновременно антианглийские настроения императора принимают реальную форму. В октябре налагается секвестр на все английские торговые суда в российских портах, все английские шкиперы и моряки (1043 человека) подвергаются аресту и отсылаются в губернские и уездные города (по 10 человек). В конце декабря Павел получает письмо от первого консула Франции с предложением заключить союз. Павел немедленно (2 января 1801 г.) отвечает согласием. В доказательство искренности новых профранцузских чувств все французские эмигранты, в том числе будущий Людовик XVIII, высылаются из России.

Наращивая темпы подготовки войны с Англией, Павел I приказывает атаману войска Донского «идти и завоевать Индию». 27 февраля 1801 г. казаки отправились в поход. Казаки Платова шли нанести Англии удар там, где его не ожидали. Против английского флота должны были действовать объединенные флоты России, Швеции, Дании и Пруссии, заключившие союз против «коварного Альбиона».

Но дни Павла были сочтены.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс