Господство немцев в русских деревнях

М. Салтыков-Щедрин

Дорога от М. до Р. идет семьдесят верст проселком. Дорога тряска и мучительна; лошади сморены, еле живы; тарантас сколочен на живую нитку; на половине дороги надо часа три кормить. Но на этот раз дорога была для меня поучительна. Сколько раз проезжал я по ней, и никогда ничто не поражало меня: дорога как дорога, и лесом идет, и перелесками, и полями, и болотами. Но вот лет десять как я не был на родине <…>, и до какой степени все изменилось кругом! <…> В этих коренных русских местах, где некогда попирали ногами землю русские угодники и благочестивые русские цари и царицы, в настоящую минуту почти всевластно господствует немец. <…> И чем ближе вы подъезжаете к Троицкому посаду и к Москве, этому средоточию русской святыни, тем более убеждаетесь, что немец совсем не перелетная птица в этих местах, что он не на шутку задумал здесь утвердиться, что он устраивается прочно и надолго и верною рукою раскидывает мрежи, в которых суждено барахтаться всевозможным Трифонычам, Сидорычам и прочей неуклюжей белужине и сомовине, заспавшейся, опухшей, спившейся с круга.

— Чей это домик? — спрашиваю я, указывая на стоящий в сторо­не новенький, с иголочки, домик, кругом которого уже затеян мо­лодой сад.

— Это Крестьян Иваныча! — отвечает ямщик, — он тут рощу у помещика купил <…>.

— Кто же этот Крестьян Иваныч?

Немец. Он уж лет пять здесь орудует. Тощой пришел, а теперь смотри какую усадьбу взбодрил!

— Хороший человек?

— Душа-человек. Как есть русский. И не скажешь, что немец. И вино пьет, и сморкается по-нашему; в церковь только не ходит. А на работе — дошлый-предошлый! Все сам! И хозяйка у него — все сама!

— А дорого за рощу дал?

— Пустое дело. Почесть что задаром купил. <…>

— Однако этот Крестьян Иваныч, если в засилье взойдет, он у вас скоро с лесами-то порешит!

— Это ты насчет того, что ли, что лесов-то не будет?

Нет, за им без опаски насчет этого жить можно. Потому он умный. Наш русский — купец или помещик — это так. Этому дай в руки топор, он все безо времени сделает. Или с весны рощу валить станет, или скотину по вырубке пустит, или под покос отдавать зачнет, — ну, и останутся на том месте одни пеньки. А Крестьян Иваныч — тот с умом. У него смотри какой лес на этом самом месте лет через сорок вырастет.

Едем еще верст пять-шесть; проезжаем мимо усадьбы. <…> И дом, и сад, и проспекты, и пруды — все запущено, все заглохло; на всем печать забвения и сиротливости.

— Чья усадьба?

— Величкина Павла Павлыча была, а нынче Федор Карлыч купил.

— Какой Федор Карлыч?

— Немец. Сибирян (Зильберман) прозывается. Хороший барин. Умный.

— Отчего же у него так запущено? — удивляетесь вы, уже безотчетно подчиняясь какому-то странному внушению, вследствие которого выражения «немец» и «запущенность» вам самим начинают казаться несовместимыми, тогда как та же запущенность показалась бы совершенно естественною, если б рядом с нею стояло имя Павла Павловича господина Величкина.

— Только по весне купил. <…>

— А много денег отдал?

— Сибирян-то? Задаром взял.

<…> Еще десять верст — впереди речка. На речке плотина, слы­шен шум падающей воды, двигающихся колес; на берегу, в лощин­ке, ютится красивая, вновь выстроенная мельница.

— Чья мельница?

—    Была мельница — теперь фабричка. Адам Абрамыч купил. Увидал, что по здешнему месту молоть нечего, и поворотил на фаб­ричку. Бумагу делает.

Я уже не спрашиваю, кто этот Адам Абрамович и за сколько он приобрел мельницу. Я знаю.

<…> А вот, кстати, в стороне от дороги, за сосновым бором, зна­чительно, впрочем, поредевшим, блеснули и золоченые главы од­ной из тихих обителей. Вдали, из-за леса, выдвинулось на простор темное плесо монастырского озера. Я знал и этот монастырь, и это прекрасное, глубокое рыбное озеро. <…>

— Озеро-то у монастыря нынче Иван Карлыч снял! — оборачи­вается ко мне ямщик.

— Что ты?

— Истинно. Прежде все русским сдавали, да, слышь, безо времени рыбу стали ловить — ну, и выловили все. Прежде какие лещи водились, а нынче только щурята да голавль. Ну, и отдали Иван Карлычу.

Еще удар чувствительному сердцу! Еще язва для оскорбленного национального самолюбия! Иван Парамонов! Сидор Терентьев! Антип Егоров! Столпы, на которых утверждалось благополучие отечества! Вы, в три дня созидавшие и в три минуты разрушавшие созданное! Где вы? Где мрежи, которыми вы уловляли вселенную? Ужели и они лежат заложенные в кабаке и ждут покупателя в лице Ивана Карлыча? Ужели и ваши таланты, и ваша «удача», и ваше «авось», и ваше «небось» — все, все погибло в волнах очищенной?

— Нынче русские только кабаками занимаются, — как бы отвечает ямщик на мою тайную мысль, — а прочее все к немцам отошло.

— Но ведь не все же кабаками занимаются! Прочие-то чем же нибудь да живут?

— А прочие — кто невинно падшим объявился, а кто в приказчи­ки к немцу нанялся. Ничего — немцы нашими не гнушаются поку­дова. <…>

Мы едем с версту молча. Наконец ямщик снова оборачивается ко мне.

— Я вот что думаю, — говорит он, — теперича я ямщик, а заду­май немец свою тройку завести — ни в жизнь мне против его не ус­тоять. Потому, сбруйка у него аккуратненькая, животы не мученые, тарантасец покойный — едет да посвистывает. Ни он лошадь не за­дергает, ни он лишний раз кнутом ее не хлестнет — право-ну! На­меднись я с Крестьян Иванычем в Высоково на базар ездил, так он мне: «Как это вы, русские, лошадей своих так калечите, — говорит, — неужто ж, — говорит, — ты не понимаешь, что лошадь твоя тебе хлеб дает?» Ну, а нам как этого не понимать? Понимаем!

— Ну, и что?

— Известно, понимаем. Я вот тоже Крестьяну-то Иванычу и говорю: «А тебя, Крестьян Иваныч, по зубам-то, верно, не чищивали?» — «Нет, говорит, не чищивали». — «Ну, а нас, говорю, чистили. Только и всего». Эй, вы, колелые!

Благонамеренные речи. 1. В дороге. 1872 // Собр. соч. в 20 т. М., 1934. Т. 11. С. 21-26.

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс