Главный характер московского общества

И. Киреевский

Правда, оригиналы тех портретов, которые начертал Грибоедов, уже давно не составляют большинства московского общества, и хотя они созданы и воспитаны Москвою, но уже сама Москва смотрит на них, как на редкость, как на любопытные развалины другого мира.

Но главный характер московского общества вообще — не переменился. Философия Фамусова и теперь еще кружит нам голо­вы[1]; мы и теперь, так же как в его время, хлопочем и суетимся из ничего; кланяемся и унижаемся бескорыстно и только из удовольствия кланяться; ведем жизнь без цели, без смысла; сходимся с людьми без участия, расходимся без сожаления; ищем наслаждений минутных, и не умеем наслаждаться. И теперь, так же как при Фамусове, дома наши равно открыты для всех: для званых и незваных, для честных и для подлецов. Связи наши составляются не сходством мнений, не сообразностью характеров, не одинакою целью в жизни, и даже не сходством нравственных правил; ко всему этому мы совершенно равнодушны. Случай нас сводит, случай разводит и снова сближает, без всяких последствий, без всякого значения.

Эта пустота жизни, это равнодушие ко всему нравственному, это отсутствие всякого мнения и вместе боязнь пересудов, эти ничтож­ные отношения, которые истощают человека по мелочам и делают его неспособным ко всему стройно дельному, ко всему возвышен­ному и достойному труда: жить, — все это дает московскому обще­ству совершенно особенный характер, составляющий середину между уездным кумовством и безвкусием, и столичного искательно­стью и роскошью.

Конечно, есть исключения, и, может быть, их больше, чем сколько могут заметить проходящие <…>, но эти люди, эти общест­ва далеко не составляют большинства; и если бы они захотели при­нять на себя бесполезную и молодо странную откровенность Чацко­го, то, так же как он, явились бы пугалищем собраний, существом несносным, неприличным и сумасшедшим.

Однако и самые исключения, находящиеся в беспрестанной борьбе с большинством, не могут совершенно охраниться от его за­разительности, и невольно, более или менее, разделяют его недо­статки. Так почти нет дома в Москве, который бы чем-нибудь не обнаружил просвещенному иностранцу нашей недообразованности, и если не в гостиной, не в кабинете, то хотя в прихожей найдет он какое-нибудь разногласие с европейским бытом и согласие с бы­том московским.


[1] Пофилософствуй, ум вскружится: Ешь три часа, а в три дни не сварится!

«Горе от ума» — на московском театре // Полн. собр. соч. в 2 т. М., 1911. Т. 2. С. 58-60.

 

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс