Максим Максимович Ковалевский
Очерки по истории политических учреждений России


От издателя

Максим Максимович Ковалевский — выдающийся русский ученый, юрист и общественный деятель. Родился в 1851 году в дворянской семье Харьковской губернии. Высшее образование получил в Харьковском университете. Продолжая научные занятия за границей, в Лондоне познакомился с К. Марксом, Ф. Энгельсом, Дж. Люисом и Г. Спенсером. В 1879–1880 Ковалевский участвовал в издании журнала «Критическое обозрение». В 1877 году был избран профессором государственного права и сравнительной истории права в Московском университете, где читал курс государственного права европейских стран, курс лекций по истории иностранных законодательств и др.; занимал эту должность до 1887 года, когда был уволен министром «за отрицательное отношение к русскому государственному строю». Через шесть месяцев после увольнения из Московского университета Ковалевского пригласили прочесть в Стокгольме ряд лекций, посвященных происхождению семьи и собственности. Из Стокгольма он был приглашен в Оксфорд и прочел там курс лекций по истории русского права. В 1889 году он поселился во Франции, приобрел дом на берегу Средиземного моря в Белье и там работал над своими значительными произведениями Происхождение современной демократии, Экономическая история Европы. Ковалевский был членом Международного института социологии, стал его вице-председателем в 1895 году и председателем в 1907 году. В 1901 Ковалевский участвовал в основании Высшей русской школы общественных наук в Париже. Он являлся одним из активных членов Общества Социологии в Париже, постоянным сотрудником журнала «Revue internationale de sociologie» и оказывал материальную поддержку этому изданию.

По возвращении в Россию в 1906 году Ковалевский был избран профессором Петербургского университета, где работал в течение 10 лет (1906–1916). Он читал здесь и в Политехническом институте курс общего конституционного права, историю политических учений нового времени, курс о демократии и ее политической доктрине, на Бестужевских курсах — историю демократических доктрин, в Психоневрологическом институте — курс социологии. В 1906 году Ковалевский избирается от Харьковской губернии в первую государственную думу. С 1909 года Ковалевский становится издателем и редактором журнала «Вестник Европы», купленного им у М.М. Стасюлевича. Он являлся одним из основателей сравнительно малоизвестной Партии демократических реформ, просуществовавшей с конца 1905 до конца 1907 г., и издателем газеты «Страна», выходившей в 1906–1907 годах. В 1914 году Ковалевский стал действительным членом Академии наук. Ковалевский был одним из основателей Московского психологического общества. Среди его основных трудов по социологии и политической истории — Современные социологи (1905), Социология (1910) и От прямого народоправства к представительному и от патриархальной монархии к парламентаризму (1906). Он был инициатором издания 5-томной антологии Родоначальники позитивизм, а (1910–1913). Умер Ковалевский 23 марта 1916 г.

Многочисленные ученые труды Ковалевского (его библиография насчитывает 677 единиц) свидетельствуют о широте научных интересов автора и огромной эрудиции. Он с одинаковым знанием дела останавливался как на вопросах, связанных с общей теорией права и социологией, так и на вопросах из истории политических учреждений, истории социального хозяйственного быта, в связи с историей права первобытных народностей.

М.М. Ковалевский является основоположником русской исторической школы права, русской школы медиевистики европейских стран, создателем генетической социологии.

Первые его работы по истории права: Опыты по истории юрисдикции налогов во Франции с XIV века до смерти Людовика XIV (М., 1877); История полицейской администрации в английских графствах с древнейших времен до смерти Эдуарда I (Прага, 1877, магистерская диссертация); Полиция рабочих в Англии в XIV веке и мировые судьи, как судебные разбиратели споров между предпринимателями и рабочими (Лондон, 1876); Общественный строй Англии в конце средних веков (М., 1880, докторская диссертация). К этому же времени относятся: Очерк истории распадения общинного землевладения в кантоне Ваадт (Лондон, и немецкое изд. Цюрих, 1876); Общинное землевладение, причины, ход и последствия его разложения (М., 1879), а также методологический этюд Историко-сравнительный метод в юриспруденции и приемы изучения истории права (М., 1880). Дальше следует ряд работ, посвященных преимущественно вопросам обычного права и истории, первобытного права. Сюда относятся: Современный обычай и древний закон. Обычное право осетин в историко-сравнительном освещении (М., 1886; переведена на французский, 1893); Закон и обычай на Кавказе (М., 1887);

Современный обычай и древний закон в России (лекции, читанные в Оксфорде и напечатанные по-английски); Этюды по русскому обычному праву (на французском языке). С 1895 года начинает выходить капитальное сочинение Ковалевского по истории права Происхождение современной демократии (пять томов); в этом исследовании Ковалевский ставит себе задачей выяснить развитие демократических теорий в связи с историей общественного и политического уклада Западной Европы со времен французской революции. Вопросам социологии посвящены: Современные социологи, Социология (2 тома) и ряд статей: О дарвинизме в социологии, Современные социологи Франции, Прогресс, Генетическая социология (в «Итогах Науки»), Социологический очерк истории государства. Другие труды Ковалевского: Происхождение мелкой крестьянской собственности во Франции, История Великобритании (обширная статья, составляющая целую монографию, в «Энциклопедическом словаре» Товарищества Гранат), ряд работ по истории политических учений: От прямого народоправства к представительству и от патриархальной монархии к парламентаризму (3 тома), О политической доктрине Мильтона и О Спенсере и Марксе (две жизни) — в «Вестнике Европы». Важнейшим своим сочинением сам Ковалевский считал Экономический рост Европы в период, предшествующий развитию капитализма (на русском языке вышли 3 тома, в немецком издании вышло 7 томов).


О М. М. Ковалевском см.:

Сафронов Б. Г М. М. Ковалевский как социолог. М., 1960.

Куприц Н. Я. Ковалевский. М., 1978.

М. М. Ковалевский в истории российской социологии и общественной мысли. СПб., 1996.

Зоць С. А. Общественно-политическая деятельность и государственно-политические взгляды М.М. Ковалевского. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Орел, 2007.


Предисловие

Несколько времени тому назад, случайно со мною встретившись, профессор Брайс, автор «Американской демократии», выразил свое удивление по поводу отсутствия книг по истории о современном положении русских политических учреждений. Правда, у англичан имеется превосходный труд Меккензи Уоллеса, богатый сведениями, лично собранными автором во время долгого пребывания в России, а у французов — глубоко и хорошо написанное произведение А. Леруа-Болье «Империя царей» («L’empire des Czars»). Но ни один из этих авторов не счел нужным специально остановиться на вопросе эволюции политического режима в России. И я вынужден был присоединиться к удивлению профессора Брайса и даже принять его замечание как косвенное приглашение заполнить этот пробел в источниках для ознакомления европейцев с данным вопросом, составлением краткого очерка развития русских учреждений.

На русском языке есть несколько прекрасных сочинений по этому предмету; но даже лучшие из них — профессоров Градовского и Коркунова — слишком объемисты для перевода на иностранные языки и, если бы они даже были переведены, слишком специальны, чтобы быть понятными неподготовленным читателям. Помимо того, эти работы не захватывают всего поля исследования в области происхождения русских учреждений. И хотя авторы трудов по истории русского права и излагали последний вопрос во многих глубоких и ученых монографиях, но они слишком специально трактовали его, чтобы их труды могли быть доступны иностранному читателю. Предшествуемые авторами по общей истории, трактовавшими прошлое России, как Соловьев, Костомаров, Иловайский, Ключевский, Милюков, русские юристы, занявшиеся изучением нашего правового развития, в течение последних лет, благодаря работам таких лиц, как профессор Сергеевич, Владимирский-Буданов и Дитятин, не говоря о более старых писателях, как Беляев, Чичерин и Дмитриев, создали литературу, могущую выдержать сравнение с французской или английской, в которых исследования этого рода велись особенно энергично в течение последней четверти XIX века. Таким образом, читатель может видеть, что препятствием к написанию книги для общего ознакомления иностранцев является отнюдь не отсутствие материалов о политическом строе России в прошлом и настоящем, а скорее трудность резюмировать огромнейшую массу фактов так, чтобы дать общую картину внутреннего развития России, начавшегося тысячу лет назад и лишь в наши дни достигшего поворотного пункта. Моя цель состоит, следовательно, не столько в том, чтобы представить читателю технические подробности, сколько в том, чтобы дать ему возможность прийти к определенному заключению о развитии наших политических учреждений.

Тем, кто прочтет предлагаемую книгу, надеюсь, нетрудно будет заметить следующий факт: из восточной деспотии Россия, благодаря реформам Петра Великого, Екатерины и двух первых Александров, становится все более и более европейским государством. И на пути к этому она сперва перенимает учреждения Швеции, Германии, Франции и Англии. Но эта перестройка русского политического строя по иностранным образцам нисколько не помешала сохранению самобытных русских обычаев и институтов; и, правду говоря, законы и регламенты, заимствованные на Западе и привитые к русскому стволу, подверглись сильному воздействию природы последнего. Неудивительно поэтому, если Россия усваивала одну лишь форму, а не дух тех учреждений, которые она копировала. Не этим ли подражанием одной лишь форме нужно объяснить тот факт, что применение европейских учреждений не привело в России к уничтожению остатков неограниченной, деспотической власти, общей всем восточным монархиям? Ибо власть эта в России изменила лишь свою внешность. К единой голове монарха прибавилось сто рук бюрократии, власть которой централизована в единой главе — бюрократии, подобной той, которая была язвой европейского континента в XVII и XVIII веках, — такова современная форма русского правительства. Вот почему я и полагаю, что поворотным пунктом во внутреннем развитии России являются те ограничения, которым бюрократия вынуждена была подчиниться, когда Александр II создал наше местное самоуправление. Естественно последовавшая затем реакция имела, разумеется, одну цель: сохранить господство бюрократии и предохранить Россию от нового преобразования, на этот раз уже центральных учреждений, на той же основе самоуправления. И я не сомневаюсь, что трудности, которые предстоит России преодолеть и которые проистекают из ее внутреннего состояния в настоящее время, имеют своей единственной причиной перерыв в уже начатой эволюции по пути к конституционной монархии. Потеряет от этого, разумеется, одна лишь бюрократия. Этим и объясняется ее враждебное отношение к так называемым «европейским идеям» и ее тенденция к сохранению старых русских начал, являющихся, однако, как читатель сможет в том из дальнейшего изложения убедиться, не столько русскими, сколько византийскими, старофранцузскими и старошведскими.


Глава I
Как Россия сложилась

В учебниках по истории средних веков, излагающих в нескольких словах трудные проблемы происхождения русского народа и государства, мы находим обыкновенно следующий рассказ:

«Во времена Геродота Россию населяли скифы и сарматы; от первых произошли русские, а от вторых — поляки».

Подобное утверждение очень смело и находится в полном противоречии с новейшими археологическими изысканиями. Спросим же себя, каковы главные источники, из которых мы черпаем сведения о народе, некогда населявшем Россию.

Путешественнику, едущему с западного побережья Каспийского моря и пересекающему северную часть Кавказа и южнорусские степи, непременно бросится в глаза огромное количество земляных насыпей, известных под именем курганов. Они составляют наиболее драгоценное сокровище русской археологии, и, по всей вероятности, в близком будущем именно здесь будет найден ключ к разрешению многих загадок в чрезвычайно сложном вопросе о том, какими путями арийские и неарийские народы проникли в Западную Европу. Эти курганы содержат вместе с тем многочисленные следы похоронных обрядов, принимавших форму либо сожжения, либо погребения, а также старинное оружие из камня или иногда из железа, домашнюю утварь для ежедневного употребления, украшения и монеты. Эти последние предметы позволяют уже с некоторой достоверностью определить если не национальность тех, кто воздвиг курганы, то, по крайней мере, эпоху, когда они были воздвигнуты. И по этим курганам, покрывающим поверхность России от морей Каспийского и Черного до Москвы и Смоленска, исследователи заключают о былом пребывании различных племен, некогда населявших нашу страну. Но хотя эти археологические изыскания и велись за последние пятьдесят лет с большой энергией и были изданы такие сочинения, как сочинение графа Уварова о каменном веке в России и профессора Богданова о строении черепа первых жителей Московского округа, тем не менее труд, необходимый для точного установления расовой принадлежности населения России в отдаленные века, не выполнен даже наполовину.

Сведения, получаемые путем археологических изысканий, восходят к той эпохе, когда мамонт жил в малороссийских степях. Многочисленные остатки вроде полных костяков или частей скелета, носящих в глазах некоторых исследователей бесспорные следы первобытного человеческого искусства, были недавно открыты под одной из киевских улиц.

Кроме курганов, этих варварских могил, Россия обладает еще одним источником для исследования культуры населявших ее первобытных племен, источником, на который, сколько нам известно, впервые указал профессор Московского университета Миллер. Это — отдельные слова и целые фразы, чрезвычайно похожие на те, которые еще и в наше время употребляются у осетин, народа арийского происхождения, живущего в северной части Кавказа, слова и фразы, найденные на греческих надписях, оставшихся от многочисленных колоний, которые, как например, Ольвия, были основаны на берегах Черного или Азовского морей за много веков до Рождества Христова. Непонятные для тех, кто впервые их обнародовал, они получили живой смысл с того дня, как Миллер попытался объяснить их путем сличения со словами осетинского языка. Тот же язык дал ему ключ к толкованию многих топографических имен, как например, название реки Дон, Танаис древних: Дон на новоосетинском языке означает воду. Если, вооружившись археологическими открытиями и изучением греческих надписей и топографических названий, мы проверим более или менее легендарные и скудные этнографические сведения, сообщаемые Геродотом и позднейшими летописцами как греческими и римскими, так и арабскими, византийскими и германскими, то мы придем к следующим выводам:

За много веков до образования в 862 году русских княжеств огромная и почти беспрерывно от Уральского хребта до Карпатских гор простирающаяся равнина была населена кочевыми племенами. Часть из них, как мадьяры и авары, следы которых еще и в настоящее время находят на севере и востоке Кавказа, пришли из Азии и окончательно основались на среднем течении Дуная и на Балканском полуострове. Другие, как болгары, после долгого пребывания на берегах Волги, вынуждены были под напором новых завоевателей — хазар переселиться на места, занимаемые ими ныне, у берегов Черного моря, оставив на Западном Кавказе ветвь, еще известную под именем балхари. Из племен, пришедших из Азии, осетины — арийской культуры, что доказывается их языком и грамматикой, основались к югу от Дона на обширной территории, которая в позднейшую эпоху была отчасти занята новыми завоевателями — татарами и кабардинцами. Осетины создали социально-правовую организацию, подробно нами описанную[1], которая признается изучающими историю Древней Греции за лучший образец жизни во времена Гомера и первых дорийских завоевателей Пелопонесса. Весьма вероятно, что осетины не были единственным народом арийского происхождения, поселившимся на юге России. Тот факт, что греческие надписи содержат слова одного корня с осетинскими, но в настоящее время сильно от них отличающиеся, заставляет нас думать, что сарматы, упоминаемые Геродотом, который отметил их отличие от более диких скифов, именно и были этим ядром оседлых арийских племен. Если гипотеза долгого пребывания арийцев в южной России после их переселения из Азии удержит свою позицию среди соперничающих с нею гипотез, то описанные нам осетинские обычаи приобретут для изучающих древнюю арийскую историю значение единственного пережитка быта, чрезвычайно похожего на тот, описание которого находят в старых индусских сводах, в Илиаде и Одиссее, в легендах кельтов и в законах брегонов древней Ирландии.

Переселение в Россию арийских и неарийских народов заставило финские племена, некогда ее населявшие, отодвинуться далее на север. Уже в те времена, когда впервые было составлено или заимствовано, вероятно, из византийского источника введение к русским летописям, так называемая «Повесть временных лет», финские племена, отмеченные готским историком Иорнандом как подвластные Германрику и его товарищам по оружию жили на берегах Оки и ее притоков и по северному течению Волги. Сказания карельцев, собрание которых образовало своего рода эпическую поэму — Калевала, содержат немало указаний на пребывание сложивших их племен в местностях, расположенных южнее их теперешнего места поселения. Финские племена, в свою очередь, оттеснили на Крайний Север лопарей и самоедов, которых многие этнографы считают почти единственными в настоящее время потомками древнейших обитателей северной России и которые хранят еще воспоминания о былой жизни в более умеренном климате.

Что касается до славян, составляющих ядро народонаселения России, то они были уже известны Иорнанду под именем антов и венедов. В настоящее время обыкновенно признают, что они переселились в Россию с Карпатских гор. Византийские летописцы VI и начала VII вв., говоря о славянах, которых они называли склабои — название, появляющееся с конца v столетия, различают среди них две ветви: антов, живших от Дуная до устья Днепра, и собственно славян, живших на северо-востоке от Дуная вплоть до верховьев Вислы и правого берега Днестра. В этом отношении свидетельство византийских летописей совпадает с указаниями готского историка, Иорнанда. Некоторые из русских ученых, между прочим и профессор Ключевский, предполагают, что до поселения своего на Дунае славяне жили вблизи Карпат, откуда, пытаясь переправиться через Дунай, они вторглись в пределы византийской империи. Начавшись в III веке, эти захваты закончились тем, что славяне проникли в Южную Австрию и на Балканский полуостров. Однако, по свидетельству наших древнейших летописей, некоторые из племен, населяющих в настоящее время Кроацию, даже в x веке находились еще на склонах Карпат. Арабская летопись первой половины IX столетия, а именно летопись Масуди, говоря о восточных славянах, называет их Valinana — термин, тожественный с русским словом «волыняне», то есть жители Волыни — местности, расположенной на южном склоне Карпат. По свидетельству Масуди, эти волыняне главенствовали над всеми другими славянскими племенами; но возникшие между ними споры нарушили их единство и раскололи их на отдельные племена — каждое с собственным начальником во главе. Неудивительно поэтому, что при таких условиях они стали вскоре добычею аваров. В старейшей русской летописи, сообщающей дальнейшие подробности об обращении победителей с покоренными славянами (авары известны автору под именем обры) отмечен тот же самый факт. Вместо быков обры запрягали в телеги славянских женщин. Сообщая про это, летописец говорит о дулебах, как о народе угнетенном, и, таким образом, приводит нас к заключению, что уже в VI веке, когда произошло это нашествие аваров, славяне, жившие в Волыни, вблизи Карпат, были известны под именем дулебов. И именно из этой местности они переселились на восток, в Польшу и Россию [2]. Византийские летописцы VI и VII вв. Прокофий и император Маврикий, которому лично пришлось сражаться со славянами, говорят о них, как о постоянно кочующем народе: «Они живут в лесах и по берегам рек небольшими селениями; они всегда готовы переменить место жительства». В то же время эти летописцы упоминают о них как о народе, питающем чрезвычайную любовь к свободе.

«С древнейших времен, — говорит Прокофий, — славяне всегда жили демократическими обществами: свои нужды они обсуждали на народных собраниях» (глава XIV, Gothica). «Славяне любят свободу, — пишет император Маврикий, — они не выносят над собою неограниченной власти и подчинить их нелегко» (Strategicum, глава XI). Так же отзывается о них и император Лев. «Славяне, — говорит он, — народ свободный и чрезвычайно враждебный всякому подчинению» (Tactica sen de re militari, глава XVIII). Если византийские историки не говорят больше о вторжении славян в пределы империи во второй половине VII столетия, то объясняется это тем, что эмиграция их получила тогда другое направление: от Карпат они потянулись к Висле и Днепру. Таким-то образом в Мекленбурге, Люнебурге и Гольдштейне, между Лабой и Одером и Одером и Вислой поселились славянские племена оботритов, венедов или лютичей и поморян. Они быстро в течение XIII и XIV вв. онемечились и почти окончательно исчезли в xv веке, оставив по себе кое-какие следы в Люнебурге и Померании, где их еще отличают под именем вендов или гловинцев.

Польские и русские славяне были известны под разнообразными прозвищами, как это явствует из «Повести временных лет». Но прежде чем сослаться на ее свидетельство, полезно будет обратить внимание на то, что иные из имен, употребляемых нами для обозначения различных ветвей одного и того же славянского народа, имеют происхождение родовое; таков оканчивающийся на ич суффикс, употребляемый и теперь для обозначения прямого нисходящего родства в первой степени. Но большая часть имен, даваемых летописью, определяет лишь характер местности, занятой данным народом, — поле ли это или лес, географическое положение, например север (северяне). Отсюда и трудность определить, в какой мере то или иное племя может считаться родоначальником нынешнего славянского народа. Например, мы еще не в состоянии сказать, происходят ли поляки от полян — от слова поле, — как полагают некоторые славянские писатели (между прочим, Первольф), или же от лехов — имени, встречающемся у начального летописца, когда он говорит об одном из последних переселений восточных славян, переселений двух племен — радимичей и вятичей. По преданию, сообщаемому летописцем, они являются потомками двух братьев, живших среди лехов. Не найдя свободной земли на западном берегу Днепра, эти племена вынуждены были перейти реку и поселиться: радимичи — на берегах одного из восточных притоков Днепра, реки Сожи, а вятичи — к востоку от радимичей у верховьев реки Оки. То обстоятельство, что эти племена, явившиеся, так сказать, последними славянскими эмигрантами, пришли из страны лехов, кажется профессору Ключевскому подтверждением теории, по которой славяне переселились в Россию с подножья Карпат. Страна, лежавшая у подошвы этих гор, как мы видели — древнее местожительство кроатов, считалась, следовательно, в IX веке в эпоху, к которой относится приводимая летопись, страною лехов или поляков. Кроме этих позднейших эмигрантов, «Повесть временных лет» указывает нам по другую сторону Днепра на полян и северян, то есть на жителей полей и жителей Севера. Страна первых может быть отождествлена с Киевской, а вторых — с Черниговской губернией. Еще севернее — у источников Днепра, Западной Двины и Волги — мы находим в это время кривичей, одна ветвь которых — полочане — поселилась на берегах Двины. Ближе к западу, между реками Двиною и Припятью, жили племена, известные под именем дреговичей. По южным притокам той же Припяти в обширных лесах рассеяны были древляне. Еще далее на запад, по берегам Западного Буга, обитали волосняне и дулебы, а самая северная ветвь славян занимала берега озера Ильмень и впадающей в него реки Волхов. Летописец называет ее новгородскими славянами.

Этот беглый обзор славян, населявших Россию в IX веке, в эпоху основания первых княжеств, интересен для нас постольку, поскольку показывает, что Днепр со всеми его многочисленными притоками справа и слева составлял на огромном протяжении восточную границу славянских поселений.

Предел этот был нарушен лишь вятичами, которые раскинулись на северо-восток до верховьев Оки. На севере славяне достигали обширной Валдайской возвышенности, откуда берут начало величайшие русские реки, и южной части Великой Озерной области, а именно озера Ильмень. Остальная часть обширной территории, простирающейся от Днепра до Волги, была занята на севере полу-оседлыми финскими племенами, из коих некоторые уже исчезли: весь — на Белом озере, меря — в области, занятой в настоящее время Московской и отчасти Ярославской губерниями, мещеряки — в нынешней Рязанской губернии и мордва — племя, занимавшее пространство на восток от последних до Нижнего Новгорода, а в настоящее время населяющее, кроме обоих берегов Волги, часть берегов Яика. Дальше на восток жили народы финского племени — черемисы, вотяки и пермяки: первые — между Волгой и Вяткой, остальные два — по Каме. На севере в губернии Вологодской и особенно в Мезенском уезде и губернии Архангельской жили зыряне [3].

К востоку от названных племен жило некогда племя, называвшееся угры; в настоящее время оно исчезло из Северо-Восточной России, где ему не раз приходилось сталкиваться с новгородскими славянами, колонизовавшими страну. Часть этого племени переселилась на Урал и, по словам профессора Анучина, известна теперь под именем вогулов и остяков, занимающих пространство — по крайней мере, последние — вплоть до Тобольской губернии и даже до западной части Томской. Рядом с этим важно отметить, что многие финские народцы, особенно черемисы и мордва, жили к западу от Волги. Черемисы во внутреннем бассейне реки Оки, а мордва — в непосредственном соседстве со славянами — факт, отмеченный Константином Багрянородным в его сочинении «Об управлении империей». Багрянородный называет их Мордия (Mordia), тогда как Иорнанд отмечает их в качестве народа, покоренного готским королем Германриком, и называет Мордан (Mordans).

В то время как северная часть территории, расположенной к востоку от Днепра, была занята перечисленными финскими племенами, ее южная часть сделалась добычей завоевателей-кочевников неизвестного происхождения. Это были, между прочим, печенеги и половцы; русским княжествам приходилось бороться с ними в течение XI и XII вв., пока на смену им из империи Чингисхана не пришли татары. В первый раз татары вторглись в Россию в 1224–1226 годах; семнадцать лет спустя они под предводительством внука Чингисхана, Батыя, завладели половецкими и славянскими землями, опустошили Валахию и в битве под Либницем обратили в бегство монархов Польши и Германии. В конце концов, татары осели и поделились на орды. Главная из них расположилась вдоль одного из рукавов, образуемых Волгой при впадении ее в Каспийское море. Это военное поселение, находившееся недалеко от того места, где теперь стоит Царев, называлось Сарай.

Мы ушли, говоря о татарах, далеко за пределы периода первых славянских поселений в России; нам приходится поэтому вернуться назад и бегло познакомиться с другими факторами, участвовавшими в создании России.

Чтобы познакомить вас в общих чертах с происхождением первых русских княжеств, достаточно будет привести свидетельство начального летописца: новгородские славяне вместе с кривичами и жившими вблизи озер финскими племенами обратились к некоторым иностранным князьям с просьбой прийти «володеть и княжить» над ними. Ближайшей причиной этого акта была невозможность оградить себя от набегов и поборов различных полукочевых племен, одно время сохранявших спокойствие под владычеством хазар, государство которых, основанное в VIII веке, лежало на берегах Волги и Дона. Народ этот, туранского происхождения, сделался к этому времени оседлым и торговым. Подчинив себе волжских болгар и позволив арабским и еврейским купцам селиться среди них, хазары основали на нижнем течении Волги могущественное государство со столицей Итиль. Вскоре под влиянием живших среди них евреев они обратились в иудейство. Когда в IX веке могущество их начало падать, купцы, сплавлявшие товары по течениям рек, лишились защиты от набегов и грабежей диких племен, вроде печенегов [4]. Славянам чрезвычайно было трудно отражать набеги таких воинственных кочевников, так как в это время наши предки жили отдельными племенами, не признавая над собой другой власти, кроме старейшин. Касаясь их быта, летописец говорит: «Каждый человек жил со своими родственниками, и эти группы сородичей составляли отдельные поселения». Для обозначения этих групп летописец употребляет слово род. В мирное время роды эти обыкновенно собирались для обсуждения общих дел. Говоря о решениях, принимавшихся сообща, летописец употребляет выражение: «снидошася вкупе». По-видимому, этот обычай был общим для всех славянских народов, начиная с балтийских и кончая чехами и поляками. Гельмголд и Дитмар говорят об общих собраниях всех славян балтийского побережья и об их единогласных решениях; а латинские летописцы употребляют выражения conventus generale, colloquium или generalis curia, определяя, таким образом, состав народных собраний в Богемии и Польше. У русских славян эти народные собрания были известны под именем вече. Вече было, как это точно установил профессор Сергеевич, существенной частью политических учреждений не только в наших северных народоправствах — Новгороде и Пскове до самого конца их существования, но также во всех русских княжествах, за исключением одного из последних по времени основания — Московского.

К числу наиболее старинных прав народного собрания принадлежало и право выбора главы государства. По свидетельству летописца, именно этим правом воспользовались славяне, отправив послов к варягам и призвав к себе на княжение Рюрика из племени Русь. Летописец говорит, что к этому их принудили внутренние междоусобицы — «восстал род на род». Из какого именно племени пригласили, как говорит летописец, новгородские славяне и жившие по соседству с ними финны князя для правления и суда над ними? — Вопрос этот, по-видимому, разрешен изысканиями датского историка Томсена. Он показал, что слово варяг есть славянорусская форма скандинавского слова wering или warang. Разбирая имена первых русских князей варяжского происхождения, мы находим, что это имена скандинавские; так Рюрик в скандинавских сагах известен под именем Hrorrek; его брат Трувор под именем Thor-vardr; ближайший родственник его, Олег, под именем Helge с придыханием на первом слоге; следующий за ним русский князь Игорь называется в сагах Ingvar, а жена его Ольга — Helga, варяжский завоеватель Киева Аскольд слывет за Hoskulde. Причина, благодаря которой славяне и финны обратились к скандинавским князьям, а не к каким-нибудь другим, или, вернее, по которой они вынуждены были им покориться, заключается в том, что еще задолго до того варяги, как указывают византийские и арабские летописцы, спускались вниз по течению Днепра и Волги, желая достичь либо берегов Черного моря и оттуда Константинополя, либо Каспийского и столицы хазар.

Арабский писатель Ибн Фоцлан встретил на берегах Волги членов племени, называвшегося Русью, и о людях из этого племени он отзывается как о полукупцах, полувоителях. Он дает нам чрезвычайно живое описание их обычая сжигать мертвецов вместе с их имуществом, женами и слугами, — род погребения, чрезвычайно похожий на практиковавшийся у скандинавских народов. Ибн Фоцлан встретил членов племени Русь, как я сказал, на Волге; но древнейшие из русских летописей и некоторые западные говорят о военных отрядах, которые, находясь на службе у таких начальников, как Аскольд, шли за добычей в Константинополь, и об одном посольстве этого племени, прибывшем в Византию и отправленном оттуда к внуку Карла Великого, Людовику Кроткому. Последний случай относится к 839 году. Латинский историк прибавляет, что в тех, кто составлял посольство, узнали шведов. Нет ничего удивительного в том, если книги, основывавшие в те времена новые государства в Исландии, Нормандии и Сицилии, стали также хорошо известны и в Восточной Европе своими экспедициями полувоенного, полуторгового характера. Некоторые из них поселились со своими дружинами в Новгороде, тогда как другие основались на Белом озере и в Изборске [5], а третьи — именно Аскольд и Дир — на Днепре, в Киеве. Последние вскоре были покорены одним из членов Рюрикова рода Олегом, объединившим, таким образом, оба княжества — северное и южное.

Из Киева потомки Рюрика продолжали свои набеги на Константинополь, которые иногда заканчивались заключением торгового договора, вроде договоров Олега и Игоря. Оба эти договора дошли до нас в том виде, как их передает так называемая летопись Нестора.

В наши задачи не входит дать хотя бы и краткое описание того, каким путем варяжские княжества России на время объединились под управлением единого главы, а затем снова разъединились после смерти Ярослава, сына Владимира Святого, названного так за введение в России православия. Достаточно будет указать, что, начиная с XI века, Россия разделилась на множество высших и низших княжеств, управлявшихся членами одной и той же династии Рюрика и подчиненных более или менее номинально великому князю Киевскому. Русская удельная система приближалась, таким образом, к феодальным монархиям Западной Европы того же периода. Само собою разумеется, что подобная система ослабляла силу сопротивления России чужеземным завоевателям и в то же время вела к непрерывным войнам среди мелких князей.

Образ правления, установившийся в этих княжествах в XI, XII и XIII столетиях, далеко не был самодержавным. Народ сохранял свое старинное право обсуждать на народных собраниях текущие государственные дела. Народные собрания известны были в Древней России под именем вече. Говоря о людях, созывавшихся на эти собрания, летописи коротко отмечают присутствие всех граждан определенного городского округа. Неоднократно также встречаются в рассказе выражения вроде следующих: «люди нашей земли», «вся земля галичская» и т. п. Отсюда явствует, что мы имеем дело с собранием совершенно демократическим. Из этого, однако, не следует, что на собрания созывались все жители города. Вече было собранием не столько всего народа, сколько глав семейств или дворов, обозначаемых в первом русском судебнике — Русской Правде Ярослава — именем верви.

Довольно часто неизвестные авторы русских летописей намекают, по-видимому, на то, что участники народного собрания принимали известные обязательства не только на себя, но и за своих детей. Например, киевляне, собранные на вече, заявляют в 1147 году как от своего имени, так и от имени своих детей, что они будут бороться против Олегова дома, одной из ветвей династии Рюрика. Это заявление ясно показывает, что дети не участвовали в народном собрании; причиной этого могла быть их личная зависимость от глав нераздельных семей. Все те, кто не мог свободно располагать собой, были исключены из вече; таково, именно, было положение членов неразделившихся семей, а также лиц, потерявших свободу на войне или попавших в кабалу за долги. В обществе, построенном подобно древнерусскому на принципе кровного родства, неразделившиеся семьи были, несомненно, многочисленны; то обстоятельство, что одни лишь главы этих семей созывались на народное собрание, естественно ограничивало число его участников. Поэтому легко понять, что одной большой площади, вроде киевской или новгородской, на которой стояли княжеские дворцы, вполне хватало для народного собрания, хотя бы и при полном его составе, несмотря на то, что на вече допускались не одни лишь горожане, но и жители предместий и даже лица, случайно попавшие на него из городов. Летописи весьма часто отмечают присутствие на вече людей «черных сотен», «смердов и подлых крестьян» (термин, означавший земледельческое население страны).

Русское вече допускало лишь единогласное решение общественных дел. Каждый раз, когда летописцу приходится говорить о его постановлениях, он употребляет выражения вроде следующих: «Всеми старшими и младшими на вече было решено» и т. д.; «все были единодушны в своем желании»; «все думали и говорили, как один человек» и т. д. Когда добиться единодушия не удавалось, то меньшинство, если только оно не успевало переубедить членов большинства, было вынуждено присоединиться к его решению. В обоих случаях вече проводили целые дни в обсуждении одних и тех же вопросов, прерывая занятия лишь для уличных боев. В Новгороде эти бои происходили на мосту, проложенном через Волхов, и сильнейшая партия иногда сбрасывала своих противников в реку. Значительному меньшинству весьма часто удавалось приостановить исполнение мероприятий, уже принятых вече, но когда оно бывало слабым, воля его быстро сламывалась грубым актом насилия.

Компетенция русских вече была столь же обширна, как и подобных же политических собраний у славян, западных и южных. Неоднократно вече избирало главу государства с тем, однако, ограничением, что выбор не должен был выходить из границ Рюрикова дома, так как русские полагали, что, кроме этой династии, никто не имеет права осуществлять верховную власть. Народное собрание могло, однако, отдавать свое предпочтение той или другой ветви Рюриковичей; например той, которая шла по прямой линии от Владимира Мономаха, из нее Киевское вече и выбирало своих государей. Оно было также свободно высказаться в пользу младшего члена Рюрикова дома, несмотря на кандидатуру более старшего. Часто сделанный выбор находился в резком противоречии с законным порядком наследования, соблюдавшимся династией Рюрика. Этот порядок сильно походил на ирландскую tanistry, в силу которой главой государства считался старший представитель правящего рода. На деле порядок этот требовал обыкновенно перехода наследства к оставшемуся в живых брату умершего, а не к его старшему сыну. Нередко также насилие решало вопрос, какая система — свободного ли выбора или законного наследования — должна взять верх. Это так называемое «добывание стола».

Каков бы ни был исход подобной борьбы, новый государь допускался к осуществлению верховной власти лишь после подписания своего рода договора или «ряда»; им он обязывался сохранить права тех, кем призван был княжить. Эти чрезвычайно любопытные документы, известные ряды, сохранились, к сожалению, лишь в одном Новгородском княжестве, что и заставило многих ученых думать, будто право заключения договоров с князем было ограничено одним этим северным княжеством. Профессор Сергеевич первый доказал при помощи многочисленных выдержек из русских летописей, что договоры, подобные новгородским, были известны всей России. Неоднократно упоминается в них о князе, который взошел на престол благодаря соглашению с киевлянами (с людьми Киева утвердися). Эти договоры между князем и народом — поскольку мы можем познакомиться с ними по нескольким образцам, сохранившимся в новгородских летописях — представляли собою род конституционной хартии, обеспечивавшей народу свободное пользование его политическими правами, каковы — право народного собрания обсуждать общественные дела и выбирать главу государства. Последнее право уже было гарантировано Новгороду общим съездом русских князей, состоявшимся в 1196 году. В тексте постановлений этого княжеского съезда мы читаем, что все князья признают свободу, которою пользуется Новгород, свободу выбирать себе князя отовсюду, откуда бы он ни пожелал.

Укажу и на другие ограничения княжеской власти: война не может быть объявлена без ведома Новгорода; ни один иностранец не может быть назначен волостелем; ни одно общественное должностное лицо смещено без законного основания, признанного таковым судебным установлением.

Анализ договора, подписываемого князем при вступлении его на престол, уже выяснил для нас некоторые функции вече. Вопросы войны и мира обыкновенно решались им. Никакая война не могла быть предпринята без народного согласия, так как при отсутствии постоянной армии князь не мог собрать другого войска, кроме милиции. Мирные и союзные договоры также подписывались именем князя и народа, как можно видеть из следующих слов договора Игоря с Византийской империей в 945 году: «Этот договор заключен великим князем русским, всеми другими князьями и всем народом земли русской». Правда, иногда князь объявлял войну против своего народа, но тогда он должен был рассчитывать исключительно на своих собственных воинов, на свою дружину, институт, весьма сходный с древнегерманским comitatus (geleit). Пока система раздачи земель за службу оставалась неизвестной, и князь мог награждать своих воинов лишь тем, что он брал на войне, дружина его была далеко не многочисленной. Это и вынуждало князя обращаться за содействием к вече всякий раз, когда он считал необходимым начать войну. Вече либо соглашалось на его требования и приказывало набирать войска, либо же совершенно отказывало ему в помощи; в последнем случае князю не оставалось ничего другого, как отказаться от своего намерения или же отречься от престола.

Из этого очень краткого и неполного очерка древнерусских народных собраний можно видеть, что средневековая Россия представляла собою федерацию княжеств, почти несвязанных друг с другом, в которых народу в большей или меньшей степени принадлежали обыкновенно различные суверенные права. И это отсутствие прочной связи, разумеется, ослабляло силу сопротивления России чужеземным завоевателям, поддерживало мелкие княжества в состоянии постоянной войны друг с другом и делало их легкой добычей для восточных кочевников, начиная с половцев и кончая татарами.

Выше мы показали, что славяне не были первыми насельниками России, что, по крайней мере, на юге в ту отдаленную эпоху, когда на Черноморском и Азовском побережьях основывались греческие колонии, жили народы арийского происхождения и что рядом с этими народами в южных же областях оставили следы своего пребывания в период их переселения из Азии в Европу многие туранские племена, начиная с венгров (угры или обры русских летописцев) и кончая болгарами, которые владели некогда могущественной империей и подчинили себе различные финские племена, но были уничтожены и отчасти замещены другим туранским племенем — хазарами. Последним славяне, переселение которых из пределов Карпатских гор началось во второй половине VII столетия, иногда должны были платить дань. Когда могущество хазар ослабело, находившиеся под их владычеством печенеги и позже половцы стали обычными врагами славян и мешали их расселению за восточной границей Днепра и его притоков. Более мирные отношения между славянами и финскими племенами, населявшими область больших озер и растянувшимися к югу до берегов Оки и ее притоков, в том числе и реки Москвы, привели к образованию смешанных княжеств под управлением иностранных государей скандинавского происхождения. Другие вторжения — всегда с восточной стороны, завершившиеся в XIII веке занятием татарами всего юга и юго-востока России, не только положили конец существованию самостоятельных славянских государств в южной России, но также сделали ее западную часть легкой добычей для литовских завоевателей из дома Гедемина. Это новое покорение подготовлено было тем обстоятельством, что огромное число жителей стали убегать перед татарскими опустошениями и скрывались в лесах и болотах. Княжества, расположенные в верхнем течении Волги, равно как свободные республики Новгородская и Псковская, продолжали одни покрывать славянскими колониями север и восток России. Эта колонизация приняла простую форму: она состояла в учреждении факторий и постройке укреплений по течениям больших рек, таких как Волга и Кама, Урал и Яик, Двина и Печора.

В центральной области современной России, которую сперва населяли финны, позднейшая славянская колонизация привела к образованию великорусского племени смешанной крови, как это уже видел читатель. Этот-то народ и объединили под своим господством московские князья и впоследствии цари, в то время как более южные и более западные ветви славян составили под властью сначала литовских, а затем польских князей племена малорусское и белорусское. Каждое из них говорит на особом наречии еще и теперь, по крайней мере, в деревнях.

Значение московской державы и установивших ее великороссов сильно выросло с уничтожением татарского могущества и последовательным присоединением различных ханств, на которые распалась Великая Орда, лежавшая у устьев Волги. Эта политика, начатая при Иване iv завоеванием ханств Казанского и Астраханского, счастливо завершилась при Екатерине II присоединением крымских татар. Можно было бы даже сказать, что распространение русского могущества на государства, некогда находившиеся под монгольским игом, продолжалось почти до наших дней. Многие части Закавказья, ставшие русскими лишь в последнем столетии, заселены татарами; а Туркестан, равно как и Закаспийская область, приобретенные Россией при Александре II, заняты тюркскими племенами. Таким образом, число национальностей, находящихся под русским господством, увеличилось и татарами, каковы казанские, астраханские, крымские, и народами самого разнообразного происхождения, некогда подвластными татарам. Из числа последних достаточно отметить киргизов и башкиров. Но, помимо этих присоединений и задолго до покорения татар Россией, уральский или яицкий казак Ермак начал при Иване iv присоединение сибирских народов, часть которых находилась под властью некоего Кучума. Это расширение русского господства на северо-восток продолжалось непрерывно вплоть до царствования Николая I, когда оно достигло берегов Амура. Чукчи и камчадалы у Берингова пролива, гиляки на Амуре и сахалинские айны поглощаются Россией без большого сопротивления; иначе обстоит дело с тунгусами и остяками; эти народы быстро вымирают. С другой стороны, якуты призваны, по-видимому, к более долгому существованию, что в одинаковой мере может быть сказано относительно большей части племен на Кавказе и в Закавказье, покоренных Россией либо перешедших добровольно в русское подданство. Мы не будем пытаться перечислять здесь хотя бы приблизительно все эти народы. Назовем, однако, наиболее замечательных из них — грузин и армян, составлявших ранее одно королевство — Грузию и добровольно отдавшихся под власть России. Покорение горцев Кавказа было задачей более трудной. Некоторые из них, например жители Абхазии, предпочли или точнее были вынуждены выселиться из России. Случилось это в середине XIX столетия, но десятками лет ранее часть крымских татар также покинула Крым. Но большинство туземного населения наших южных окраин, начиная с кабардинцев на Западном Кавказе и кончая черкесами, чеченцами, кумыками, лезгинами и еще пятьюдесятью или шестьюдесятью мелкими дагестанскими племенами, предпочло остаться под русской державой. Со времени сдачи Шамиля Восточный Кавказ так спокоен, что мне легко было проехать его из конца в конец без всякого конвоя. Трижды мне приходилось также проводить недели и месяцы в высоких долинах Грузии и Мингрелии, не имея при себе другого оружия, кроме перочинного ножика. Все туземные племена замечательно добродушны и гостеприимны. Несомненно, однако, что большею нравственностью отличаются те из них, которые приняли магометанство, нежели оставшиеся христианами, как грузинские горцы, так как последние исповедуют христианство чисто внешним образом, так что с Христовым учением уживаются у них языческие предрассудки и следы дохристианской нравственности.

Задача определить происхождение и природу языков, на которых говорят все эти народы Кавказа и Сибири, далеко еще не может считаться выполненной. Некоторые дагестанские наречия были исследованы бароном Усларом (Ouslar). Единственная народность, грамматика которой была научно разработана настоящим языковедом, профессором санскрита Всеволодом Миллером, это — осетины. Относительно сибирских племен мы можем ждать серьезных исследований лишь в будущем. Определить происхождение всех этих народов чрезвычайно трудно; примером этой трудности могут служить, например башкиры и калмыки. Первые — смешанное племя, финско-туранского происхождения; они известны были еще арабским писателям x столетия и позже итальянским путешественникам XIII и XIV вв., главным образом Плано Карпини. Калмыки пришли из Китая. Во времена Алексея Михайловича, т. е. в XVII в. число их было достаточно велико, чтобы угрожать русскому господству в восточных губерниях Европейской России. Начиная с этой эпохи большинство калмыков обратно перешло границу и вернулось на место своего прежнего пребывания, тогда как меньшинству открыта доселе возможность вести свои кочевья в степях Астраханской и отчасти Ставропольской губерний. Калмыки имеют свою особую организацию и буддийское духовенство — черты, общие с другим народом неизвестного происхождения — с сибирскими бурятами, имеющими независимое церковное устройство.

Я готов настаивать на необходимости возможно скорого изучения языков этих полуварварских народностей, так как большинство их находится на пути к полному исчезновению. Остяки и тунгузы, например, вымирают; причиной этого являются, по-видимому, эпидемические болезни, неумеренное употребление спиртных напитков и, до известной степени, то обстоятельство, что переселенцы, приходящие из Европейской России, завладевают лучшими землями. Леса поредели или совершенно уничтожены. Охотничьи и пастушеские племена Сибири неспособны приноровиться к новым условиям существования и часть их гибнет с голоду. Немецкий писатель, профессор Брюкнер, хорошо знакомый со всем сказанным, считает тем не менее за благо для цивилизации распространение русского господства в Азии. Я, разумеется, не стану спорить с ним, но должен заметить, что распространение русского господства влечет за собой необходимо исчезновение в более или менее отдаленном будущем туземных племен. В этом отношении русские находятся в тех же условиях, что и англичане или американцы, колонизирующие индейские земли. Можно, однако, сказать, что разница между русским крестьянином-переселенцем и туземцем Сибири в отношении к его культуре менее значительна, чем англичанина или янки и краснокожего. Русским колонистам и племенам Сибири легче жить поэтому бок о бок в полном согласии. В некоторых местах целые русские деревни переняли одежду, нравы и обычаи местного населения. Так, на Кавказе казаки, на которых возложена была обязанность наблюдать за черкесами, стали чрезвычайно походить на них своим видом. Равным образом в Сибири встречаются русские переселенцы, успевшие «объякутиться».

В то время как на востоке расширение России не встречало никакого серьезного препятствия, по крайней мере с момента падения татарского могущества, — на западе дело обстояло далеко не так. Объединившись в XVI столетии, Литва и Польша образовали большое и могущественное государство, которое долгое время мешало русским объединить под своим господством все ветви восточных славян. Начиная с Ивана Грозного, русские цари вели с поляками беспрерывные войны из-за расширения своей западной границы. Смоленское княжество весьма часто переходило из рук русских государей в руки польских и наоборот. В 1611–1612 годах был даже поднят вопрос о том, не должна ли сама Москва получить польского короля. Вопрос этот был, в конце концов, решен в пользу русской самобытности, но Смоленск вскоре снова перешел в руки поляков. И лишь в царствование Алексея Михайловича, второго царя из дома Романовых, Польша должна была уступить России не только это долго оспаривавшееся владение, но даже всю южную часть своей собственной территории. Населенная казаками, она восстала из-за притеснений, чинившихся православной церкви, из-за попытки, оказавшейся, в конце концов, бесплодной, если не обратить народ в католицизм, то, по крайней мере, привести его к внешнему подчинению папе — попытки известной под названием «унии» и декретированной, если не установленной, на Флорентийском соборе (в xv веке).

1654 год, видевший конец господства Польши над Малороссией, был также началом расчленения этой великой и рыцарственной монархии. Это расчленение сильно подвинулось вперед при Петре Великом, когда к России была присоединена часть балтийских провинций, — яблоко раздора между поляками и шведами. Три последовательных раздела Польши в царствование Екатерины II не прекратили, разумеется, страданий этого доблестного народа, плохо управлявшегося эгоистической аристократией. Покорив поляков, за исключением галицийских и познанских, Россия присоединила к себе еще ранее балтийские провинции с их смешанным населением из немецких дворян — прямых потомков рыцарей, меченосцев и покоренных ими в XIV столетии язычников-туземцев — ливов и эстов. Последние известны были еще начальному летописцу под именем чудь. Эсты, финского происхождения, живут по всей Эстонии; ливы — той же семьи — дали свое имя Ливонскому краю (или Лифляндской губернии). С тех пор они почти совершенно исчезли на занятой ими прежде территории, но еще представлены в Курляндии. Массу населения прибалтийских губерний составляют теперь латыши, народ литовской семьи и, следовательно, арийского происхождения. Куры, давшие свое имя Курляндии, являются ветвью той же семьи. Население западных губерний России состоит главным образом: 1) из поляков, которых считают потомками древнего племени лех или ляхов, упоминаемого летописью Нестора; 2) из литовцев, живших на Висле и Немане; 3) из другой ветви литовского народа жмуди, живущей в западной части Ковенской губернии и из 4) белороссов в губерниях Могилевской и Минской, и отчасти также в Гродненской и Виленской.

Но Польша не была единственной страной, которой приходилось терпеть от захватов разрастающейся России. Той же участи подверглась и Швеция. Под предлогом, что многие финские провинции входили в состав территории знаменитого северного города-республики, Новгорода, Петр Великий потребовал и отобрал у шведов берега Невы, где и построил новую столицу, Петербург. Затем для обеспечения мирного существования русской державы на Финляндском заливе он и его преемники присоединили сначала южные губернии Финляндии, а затем, в царствование Александра I, и остальную часть ее. Но в то же время они даровали этой стране свободное народное представительство и признали все ее старинные права и преимущества[6].

С присоединением Польши и Финляндии Россия стала не только морской державой, владеющей всеми восточными побережьями Балтийского моря, но и второй по размерам своей территории и по числу своих жителей империей в мире (первое место принадлежит Великобритании).

Шестая часть суши находится в настоящее время во владении России, насчитывающей по последней переписи сто тридцать миллионов жителей (точнее 129 000 000). Ее колонии — Сибирь, Туркестан, Закаспийская область и Закавказье образуют одно целое с метрополией. Это представляет не только важные стратегические удобства, но и преимущества легкого передвижения для переселенцев, которым на протяжении пути не приходится выходить из пределов отечества. Российская империя обладает разнообразными климатическими условиями, начиная с тропического климата и кончая полярным. В известных частях страны растут виноград, апельсины, маслины, рис и хлопок, тогда как чернозем значительного числа южных губерний удивительно благоприятен для культуры пшеницы, а смесь глины с песком, общая для всей территории, простирающейся дальше на север, годится для культуры ржи и овса. Прибавьте к этому естественные богатства России в строевом лесе, железе, угле и в минеральных маслах, легкость сообщения по судоходным рекам, ее орошающим как с севера на юг, так и в противоположном направлении, и вы согласитесь, что за исключением, быть может, Соединенных Штатов, редкая страна обладает более благоприятными физическими условиями для развития как земледелия, так и промышленности. Славяне, составляющие большую часть ее населения, одного происхождения с англичанами, французами и немцами, не говоря о древних римлянах и греках. А смешение славян с французами и татарами могло только сохранить — и действительно сохранило — здоровую, стойкую и мужественную расу, как это всегда бывало и бывает при свободном скрещивании племен с помощью незапрещаемых законодательством смешанных браков.

* * *

Следующие главы этой книги будут посвящены выяснению того, в какой мере политические учреждения России благоприятствовали или, наоборот, мешали развитию как народа, так и страны. Другими словами, они явятся ответом на вопрос:

Каково в действительности было Московское государство в тот момент, когда оно впервые стало играть роль в истории Западной Европы; в какой мере его дух и учреждения изменились под влиянием более передовых народов; в какой степени это приспособление удалось и что еще остается сделать, чтобы Россия могла приобрести то материальное и духовное благосостояние, которое правительство в силах если не создать, то, по крайней мере, увеличить и развить.


Глава II
Государственные учреждения Московской Руси при первой династии

В 1553 году Ченслор в поисках нового пути в Индию через Полярное море, высадился в Холмогорской бухте и открыл, по крайней мере для своих соотечественников, сказочную империю московских царей. В течение следующих поколений английские купцы, составлявшие знаменитую компанию, учредили крупные фактории в Вологде и Архангельске, стали в огромных количествах вывозить корабельный лес, лен и коноплю, делали все возможное, чтобы, устранив голландцев и испанцев, сосредоточить эту отрасль торговли в своих руках и пытались даже, с разрешения царя Михаила Феодоровича, найти новый путь в Персию по Волге и Каспийскому морю. Потерпев в этой попытке полную неудачу, купцы продолжали извлекать крупные выгоды из своих мирных сношений с Россией и из той влиятельной роли, которую играл один из них, Джон Меррик, в деле заключения договора между царем Михаилом и Густавом Адольфом. Михаил Феодорович разрешил английским торговцам, как и другим иностранцам, поселиться если не в самой Москве, то, по крайней мере, в одном из ее предместий, известном позже под именем «Немецкой Слободы». Количество английских товаров, ввозившихся около середины XVII столетия, возросло до такой степени, что русские купцы несколько раз обращались к царю Алексею с челобитными, прося защитить их от иностранной конкуренции с помощью средства, до сих пор еще применяемого в Америке, как и в России — почти запретительных пошлин. Эта торговая политика восторжествовала на некоторое время, воздвигнув преграду дальнейшему ввозу английских товаров. Но в последующие тридцать лет, в течение которых в царствование Петра Великого, Россия должна была вести борьбу с европейскими странами на обширном поле материального прогресса, снова пришлось прибегнуть к развитой английской промышленности, которая с тех пор уже не переставала играть выдающуюся роль в техническом развитии страны.

Теперь, когда мы знаем, каким образом Англия и Европа вошли в соприкосновение с Россией, зададим себе вопрос, что же представляла собою эта Московская империя, столь своевременно открытая торговой конкуренции английских капиталистов и купцов.

Ченслор застал Россию под управлением одного из самых выдающихся людей, которые когда-либо руководили ее судьбами: мы говорим об Иване iv, более известном под именем Ивана Грозного. Первое, что узнали о нем государственные люди Англии, были его воинственные наклонности. Он намеревался покорить поляков, шведов и татар, чтобы, как он говорил, увеличить «свое наследие». Татарам ему удалось нанести смертельный удар уничтожением Казанского и Астраханского ханств. Он также присоединил русские удельные княжества, которые все еще сохраняли некоторое подобие независимости, либо же вошли в состав соседнего государства — Литвы.

Во всем этом Иван Грозный выказал себя настоящим продолжателем политики первых московских князей. Начиная с Ивана Калиты, эти ловкие князья пользуются географическим положением своего маленького княжества, окруженного лесами и болотами и потому почти недоступного татарам. Хотя и считаясь формально подвластными, они оставались, однако, почти независимыми от Великой или Золотой Орды, утвердившейся на берегах Каспийского моря. Более сдержанные, чем южные ветви династии Рюрика, потомки Калиты, вместо того чтобы бороться с ханами, подкупали их великолепными подарками и таким образом добились передачи им на откуп татарской дани, которую уплачивало население различных русских княжеств. Очень редко посещаемое дикими ордами монгольских завоевателей Московское государство вскоре стало убежищем для всех беглецов, для всех тех, кто спешил укрыться при приближении татар.

Разбогатев благодаря откупу татарской дани и быстрому увеличению числа своих подданных и плательщиков податей, московские князья вскоре нашли могущественного союзника в основателе великой Троице-Сергиевой лавры, расположенной близ Москвы. Ее первый настоятель, Сергий, советник Дмитрия Донского, этого народного героя первого победоносного сражения русских войск с магометанскими завоевателями, вскоре прослыл святым, и толпы народа стали ежегодно стекаться к его гробнице в Кафедральном соборе Троицка. Так как Киев, первая столица русского митрополита, непрерывно подвергался татарским набегам, то находившаяся подле него Печерская лавра начала терять свое прежнее значение в пользу Троицкой, основанной святым Сергием. Несколько позже эта лавра приобрела то же значение, какое до реформы имело для англичан Кентерберийское аббатство. Кроме окружавшего лавру высокого почитания, увеличению популярности московских правителей способствовал еще один фактор: Москва стала постоянной резиденцией главного представителя русской православной церкви. Киев не был для последнего достаточно безопасен и, после короткого пребывания во Владимире, он поселился в Москве в качестве могущественного союзника правившей там династии.

Вскоре митрополит стал законной опорой московских князей в их трудной задаче объединения Великороссии и поглощения как автономных городов-республик, Новгорода и Пскова, так и независимых княжеств — Тверского, Ростовского, Владимирского, Смоленского и т. д.

Внутренняя организация Московского княжества, а впоследствии Московского царства, была удивительно приспособлена к беспредельному расширению — так далеко, как была распространена русская речь и православная русская вера. Историки говорят о ней, то, как о системе поместья в увеличенных размерах, то, как о своего рода обширном военном лагере. И она, действительно, имела много общего с тем и другим, с тою лишь особенностью, что и поместье, и военный лагерь были открыты для всякого пришельца. Будь то авантюрист царской крови, русский, литовец или даже татарин, ищущий службы и земли, или свободный крестьянин, тоже желающий приобрести землю в потомственную аренду, с условием, чтобы известная часть необходимого для эксплуатации капитала была выдана ему собственником, — обе эти категории людей охотно принимались великим князем или землевладельческой аристократией. Ибо нарождающееся государство, более богатое землею, чем жителями, готово было обеспечить всякому пришельцу возможность получения ежегодного дохода путем обработки девственных полей и никем не занятых земель.

Военнослужащие, так называемые служилые люди, зачислялись в княжеское войско и их услуги оплачивались в форме военных бенефиций или пожалования земель, которые, не становясь собственностью военнослужащего, находились в его владении в течение его действительной службы.

Свободные земледельцы, известные под именем серебреников — указание на деньги (серебро), ссуженные им землевладельцем, — селились на необработанных полях, принадлежавших либо князю, либо какому-нибудь другому земельному собственнику. Они получали от землевладельца необходимое количество семян, скота и лесу, а иногда и денег, чтобы иметь возможность покрыть первые издержки по своему устройству на девственной почве. На таких условиях они соглашались служить в качестве солдат под начальством князя или кого-либо из его подчиненных и платить государственные налоги. Сверх того, с них взималась арендная плата натурой или деньгами, а во время жатвы они должны были бесплатно помогать холопам, жившим на усадебной земле и исполнявшим их обычные обязанности.

Кто знаком с экономической жизнью средневековых замков Англии, Франции или Германии, тот легко заметит сходство между этой помощью, оказывавшейся в известные дни в году свободными московскими арендаторами, и love boons англосаксонской эпохи, известным также на всем континенте Европы под латинским названием precariae autumnae. До такой степени верно, что юридические институты создаются не столько индивидуальным гением той или иной нации или расы, сколько потребностями самой жизни, что одни и те же институты могут встречаться у самых различных народов в различные века. Неудивительно поэтому, что в юридическом положении свободных арендаторов Московского государства, как и московских сельских рабов, встречаются, хотя здесь и речи не может быть о каком-либо прямом подражании, много черт общих с coloni и qlebae adscripti императорского Рима и с soemen и мужиками средневековой Англии времен Плантагенетов.

Тут же параллель можно было бы установить между земельными угодьями, которые жаловались московским князьям за военную службу и теми угодиями, весь доход с которых принадлежал англосаксонским thanes и позже рыцарям феодальной Англии. Общеизвестен тот факт, что во времена Веды вся обработанная земля настолько бесспорно считалась естественным достоянием военных людей, что англосаксонские короли вызывали упреки в нелепой щедрости за уступку монастырям земель, которые-де нужно было сохранить исключительно для вознаграждения за военную службу. Тот же взгляд неоднократно проявляется и в истории Европейского континента, например, когда сам Карл Мартель по тем же соображениям раздавал своим товарищам по оружию земли, уже находившиеся во владении церкви, или когда уже в XVI веке, в Москве, был возбужден вопрос, не следует ли конфисковать монастырские владения, «дабы земля из службы не выходила». Хотя московские военные бенефиции и отвечали потребности — оплачивать услуги, оказанные государству, раздачей земель — потребности, общей всем феодальным монархиям средних веков, — тем не менее русские историки неосновательно заявляют, что военные бенефиции Московской Руси являются учреждением исключительно местным. Факт тот, что до xv столетия нет и речи о русских князьях, оплачивающих военную службу иначе, чем раздачей денег или вещей, взятых в качестве добычи на войне, между тем как распределение военных поместий под названием iktaa было хорошо известно во всем магометанском мире, и особенно у татар, за целые века до появления подобной практики в Москве. Эти соображения приводят к выводу, что такого рода практика установилась в Москве и других русских княжествах в подражание татарским ханствам.

Широкое применение этой системы — раздачи служилым людям земельных бенефиций — естественно привлекало в Москву со всех концов России и из соседних стран, граничивших с нею на западе и на востоке, много военных авантюристов. Этим путем и вошли в состав русской земельной аристократии литовские князья из некогда царствовавшей династии Гедемина, как например Трубецкие и Голицыны. Наряду с ними главное ядро русского титулованного дворянства составили немецкие изгнанники — Толстые и Щербатовы, русские князья из присоединенных княжеств, члены правителей династии Рюрика: Курбские, Лобановы-Ростовские, Кропоткины и Горчаковы; финские и татарские начальники — Мещерские, Мордвиновы и Урусовы, не говоря уже о князьях Черкасских кавказского происхождения. Все эти фамилии поселились в xv и XVI веках на территории быстро разраставшегося княжества, рядом с потомками подвластных московским князьям феодалов; среди последних мы находим и род Романовых, к которому, как известно, принадлежит ныне царствующая династия. Таким образом, русская аристократия с самого начала составляла смесь элементов чрезвычайно разнородных, местных и пришлых, среди которых княжеские семьи вовсе не были более аристократического происхождения, чем нетитулированные дворяне, как например Романовы или Шереметевы. То обстоятельство, что Россия никогда не знала права первородства (майоратное право), за исключением периода с 1721 года до восшествия на престол Анны Иоанновны в 1730 году и что, следовательно, земельная собственность и титул передавались по наследству всем потомкам дворянской семьи, должно быть рассматриваемо как главная причина того, почему русская аристократия не только не расширяла своего влияния и богатства, но непрестанно теряла и то, и другое. И это верно по отношению к ней почти с самого начала поселения иностранных княжеских семей на территории Московского княжества или, точнее, с того момента, как это поселение из временного стало постоянным. Ибо не нужно забывать, что солдаты, искавшие службы и вознаграждения за нее землею, имели обыкновение менять своих нанимателей; они покидали князей, одного за другим, сообразно со своими выгодами и личными вкусами. Эта свобода перехода из одного подданства в другое была формально признана союзными договорами, время от времени заключавшимися между русскими князьями. «А вольным слугам меж нас вольным воля» — такова неизменная формула, подтверждающая в документах этого рода право переселения из одного княжества в другое.

До территориального расширения Московского княжества его правители были лично заинтересованы в поддержании таких обычаев. Необычайная щедрость, с какою богатые и воинственные потомки Ивана Калиты раздавали служилым людям землю и военную добычу, должна была сильно увеличить число их воинов в ущерб соседним князьям. Но позже, когда маленькое Московское государство превратилось в самое большое княжество в России, его великие князья и цари сочли более выгодным считать бунтовщиками всех тех, кто, однажды вступив в их армию, пытался потом ее оставить, с целью получить землю и службу у какого-нибудь другого властелина. В интересной переписке Ивана Грозного с одним из таких бунтовщиков и эмигрантов, известным князем Курбским, мы находим следы этого конфликта между старой теорией свободной военной службы и новой практикой конфискации не только военных бенефиций, но даже наследственного имущества тех, кто уходил в подданство к какому-нибудь новому государю. Курбский настаивает на несправедливости подобного образа действий, тогда как в глазах царя лишь смертная казнь виновного и истребление всего его рода являются достаточным возмездием за такое, по его мнению, бесчестное и изменническое поведение.

Чтобы удержать солдат на своей службе, московский царь принял в то же время ряд мер, направленных к увеличению доходов с пожалованных в качестве бенефиций земель. Наиболее действительные и выдающиеся из этих мер заключались в ограничении права свободных арендаторов переходить на жительство с занятой ими земли на какую-нибудь чужую землю. Это еще не было тем, что мы называем крепостным правом, которое было введено лишь в период более поздний — в царствование первых трех монархов из ныне правящей династии. Это было нечто вроде того прикрепления к земле, которое в императорском Риме превращало свободного, но задолжавшего фермера в колона, то есть человека свободного, но не имевшего права менять место жительства.

Решительным фактором этой эволюции и здесь, как за много веков до того в Риме, явились экономические затруднения. Правительство пользовалось задолженностью фермера, чтобы помешать ему оставить землю, если только не находился какой-либо помещик, который соглашался уплатить его долги, с тем чтобы должник с этого момента переходил на его службу в качестве арендатора или раба. Более богатым дворянам это давало возможность сосредоточить на своих землях наибольшее число действительных земледельцев, и мелкие землевладельцы неоднократно жаловались на вред, причиняемый им подобным положением вещей. Представители военной аристократии находили у московских князей и царей не только решительную поддержку, когда дело шло об обеспечении себя дешевым трудом, но даже склонность порабощать людей, действительно занимавшихся земледелием.

Они были также допущены московскими государями делить с ними честь и труд направления внешней и внутренней политики государства. Не все дворяне могли заседать в частном совете царя или Думе. Эта привилегия давалась лишь известным фамилиям, принадлежавшим либо к высшему слою московского боярства, либо же к некогда правившим династиям из присоединенных княжеств, независимо от того, были ли они по происхождению русскими, литовскими, татарскими или кавказскими. Члены поместного дворянства даже вынуждены были отказаться в пользу иностранных князей от того положения, которое они занимали ранее в общественной иерархии. Так, и Романовы, и Шереметевы должны были уступить первенство Голицыным и Трубецким, Шуйским и Милославским, из которых два первых рода были Гедеминовичи, литовского происхождения, а два последних — Рюриковичи, потомки основателя русского государства.

Только в рядах высшей аристократии выбирали московские государи своих посланников и начальников военной и гражданской администрации — от председателей высших исполнительных и судебных установлений, называвшихся приказами, до окружных и городских воевод. Эти воеводы одновременно являлись и откупщиками всех доходов, которые получались от косвенных налогов и отчасти от судебных штрафов. Этим объясняется, почему они смотрели на свою должность, как на своего рода правильную ренту, и добивались ее у царя, как бенефиции (кормление). Ответственные перед короной за сбор лишь заранее определенной суммы, воеводы имели право весь излишек обращать в свою пользу. Народ горько жаловался на их злоупотребления своей почти неограниченной властью и на недостаток справедливости и милосердия по отношению к тем, кого они судили или кем управляли.

Во главе войска мы находим также одних лишь представителей высшего слоя дворянства, известных под именем бояр. Это, однако, не мешало существованию в их рядах иерархических отличий. Высшие места были заняты думными боярами, следующие — окольничими, то есть теми, кто должен был находиться при особе великого князя, а позже — царя, последние — обыкновенными дворянами, имевшими право заседать в Думе — думными дворянами.

Эти отличия строго соблюдались не только при замещении военных или гражданских должностей, но даже при распределении мест за великокняжеским столом на придворных пирах. Сын какого-нибудь боярина ни за что не соглашался служить под начальством прямого потомка окольничего, ни сидеть за столом ниже его. Чтобы принудить непокорного, князь бывал вынужден прибегнуть к своей власти или, по крайней мере, обещать, что этот случай на будущее время не сможет служить прецедентом. Таков был реальный характер этого пресловутого права сохранять из поколения в поколение то положение, которое было однажды приобретено занятием определенного поста. Оно было известно в XVI и XVII веках под названием местничества.

Мы не будем останавливаться на том громадном вреде, который проистекал из такого рода обычая. Неоднократно местничество являлось истинным препятствием к хорошему управлению, лишая великого князя возможности призвать на службу тех, кого он считал наиболее способными. И лишь в конце XVII века царь Феодор, сын Алексея, третий царь из дома Романовых, положил конец этим смешным претензиям, приказав все относившиеся к этого рода спорам документы сжечь, а генеалогию аристократических фамилий вести впредь на геральдических бумагах.

Мелкое дворянство состояло отчасти из бывших боярских семей, быстро пришедших в упадок и сведенных на низшее положение, благодаря тому, что их прямые предки не занимали высшей должности ни в войске, ни на гражданской службе, отчасти же из обыкновенных военнослужащих; последние были известны под именем дворян, тогда как первые продолжали именоваться детьми боярскими. Те и другие несли службу в рядах войска и получали в виде вознаграждения большее или меньшее количество земли в зависимости от того, сколько людей обещали они вооружить и выставить на поле битвы.

Еще ниже двух этих сословий были писцы или дьяки, которые в сущности и управляли всей административной машиной под начальством бояр, поставленных во главе приказов и воеводств. Значительное число этих дьяков возведено было великими князьями и царями в дворянское достоинство; немногие из них проникали в низшие ряды боярства.

Из этого беглого обзора внутреннего устройства Московского государства можно видеть, что все преимущества власти и богатства были предоставлены одной только военной аристократии.

Что касается третьего сословия, состоявшего из городских и сельских обывателей, то оно пользовалось единственной привилегией — платить налоги, от которых высшие классы были освобождены. Таким образом, можно сказать, что все население великого княжества делилось на два обширных слоя — высший и низший; первый — обязанный государству военной службой, а второй — податями. Между ними мы находим духовенство, очень многочисленное, очень богатое землями и свободное (по крайней мере, члены самого духовенства, если не население их земель) от платежа налогов — прямых и косвенных.

О богатствах, которыми владело последнее сословие, можно судить на основании хотя бы следующих фактов: на территории одного только Московского округа земли духовенства составляли около трети всей годной к обработке поверхности, а в первой половине XVII столетия такие монастыри, как Соловецкий или Кирилло-Белозерский принадлежали к числу крупнейших земельных собственников, которых когда-либо видел свет. Не одно лишь благочестие заставляло наших предков проявлять такую щедрость по отношению к духовенству; к этому их побуждало еще и желание обеспечить хотя бы часть своего имущества от конфискации и освободить его от податей и налогов, а также и от лихоимства гражданских властей. При таком мстительном государе, как Иван Грозный и при гражданской администрации того времени, отличительные свойства которой не составляли ни честность, ни чувство ответственности, для землевладельца самым надежным средством было заложить свою землю в каком-нибудь монастыре и тем самым передать ее в заведывание последнего; ибо в ту эпоху ипотека предоставляла право пользования, чего больше нет в наши дни. Отсутствие денег было второю причиною, заставлявшей земельных собственников продавать или по крайней мере закладывать их имения таким значительным владельцам движимости, какими были русские монастыри XVI и XVII столетий. Заложенные имения нередко переходили в собственность заимодавца, ибо должник не всегда имел возможность выкупить его обратно, благодаря чрезвычайно высокому ссудному проценту.

В силу этих причин церковная земельная собственность увеличивалась в быстрой прогрессии, угрожая интересам короны и служилых людей, существование которых обеспечивалось раздачей им земель. Поэтому не удивительно, что царь Иван Грозный останавливался в течение некоторого времени на мысли о необходимости полной секуляризации церковного имущества — вроде той, которая была произведена в Англии при Генрихе VIII и во Франции во время великой революции. Проект казался тем более осуществимым, что среди самого черного духовенства находился многочисленный класс людей, восстававших против всякого скопления богатств в руках тех, чей долг искать спасения в молитве и воздержании. Уверившись, таким образом, что его планы встретят поддержку, Иван Грозный созвал общее собрание духовенства, известное в России под именем Священного Собора. Он состоялся приблизительно в то же время, когда завязались первые сношения между Москвой и Англией.

Несмотря на энергичные обличения Нилом Сорским земельных стяжателей, большинство собравшихся под председательством Иосифа Волоколамского отвергло идею экспроприации, и русское духовенство сохранило свое право поземельной собственности вплоть до царствования Екатерины II, когда секуляризация церковного имущества стала совершившимся фактом.

Не успев в своей основной попытке отобрать у церкви ее имущество, Иван Грозный принял ряд мер для воспрепятствования росту ее имений и доходов. Эти меры оказывали свое действие, пока жив был Иван. Но в так называемое смутное время, наступившее с концом первой династии, положение дел снова стало благоприятствовать увеличению числа церковных вкладов и ипотек.

Этим объясняется быстрое уменьшение количества земель, предназначавшихся в вознаграждение за военную службу, что и заставило государство несколько позже распространить обязательность действительной военной службы даже на тех, кто владел и наследственным имением, не отягченным ипотеками.

Собственники земель, известные под именем отчины или дедины (термин, знакомый также салическому праву древних франков), были обязаны выставлять известное число вооруженных солдат в соответствии с раз и навсегда установленным отношением к количеству десятин или четей, составлявших поверхность земель владельца. Когда Петр Великий предпринял реорганизацию общественного и политического строя России, он нашел вполне готовый материал для проведения основного принципа своей реформы, а именно, чтобы каждый дворянин, к какому бы слою высшего класса он ни принадлежал и каков бы ни был характер его владения — военные ли бенефиции или наследственная земля, оставался на государственной службе в течение всей своей жизни, сперва в рядах армии и вновь созданного флота, а затем, когда старость или плохое состояние здоровья станут препятствием к отправлению военных обязанностей, по крайней мере, в качестве гражданского чиновника.

На таких условиях русское дворянство, с этого времени известное под польским названием шляхты, освобождалось от уплаты подушной подати и получало исключительное право владения землями, обрабатывавшимися крепостными. Лишь в конце XVIII столетия русские дворяне были освобождены Петром III и Екатериной II от обязательной службы, и под именем дворян, сохраненным и поныне, стали классом землевладельцев, призванным отправлять некоторые функции местного управления на территории провинции или округа.

В настоящей главе мы пытались показать, какая тесная связь существует между социальными порядками современной России и старой Московской империи. Еще неоднократно представится случай отметить, как чуждые, по-видимому, реформы, проведенные в течение двух последних веков по образцу Швеции, Германии, Франции и Англии, были в сущности привиты к чисто русским учреждениям. В результате получалось почти полное изменение характера самой реформы. Таким образом, еще раз подтверждается то положение, что подражание редко принимает форму простого перенесения чужого учреждения и скорее является приспособлением этого учреждения к старым условиям существования данного народа, созданным всем его прошлым.

Сделав беглый обзор общественного и политического строя Московского княжества, спросим себя, какие новые элементы были внесены в этот строй тремя первыми государями, принявшими титул царей — Иваном III, Василием III и Иваном Грозным. Первый из этих трех монархов был истинным основателем русского самодержавия. Он должен быть признан таковым не только потому, что уничтожил остатки примитивной демократии, некогда общей для всех средневековых русских княжеств и еще существовавшей в Новгородском и Псковском, но также и потому, что, женившись на греческой принцессе из императорской фамилии Палеологов, он первый заявил притязание на наследование византийским императором в деле управления православным миром. Именно с этого времени Москва начала считаться как бы новым Константинополем, и русские митрополиты, некогда греческого происхождения и назначавшиеся греками, стали равны, если не выше, митрополитам византийскому, иерусалимскому и антиохийскому.

Оба эти события — падение некогда славных республик и открытие доступа в Россию византийской цивилизации и византийским теориям императорского самодержавия имеют значение поворотных пунктов в политической эволюции России. Чтобы изгладить сами воспоминания о былой независимости, русские цари не только запретили впредь созывать народные собрания или вече в Новгороде и впоследствии в Пскове, но и заставили даже наиболее видные семьи этих областей избрать своим постоянным жительством территорию Московского округа, а присоединенные республики заселили московскими выходцами. Прямое влияние второй крупной перемены, имевшей место в царствование Ивана III — проникновение византийских идей вследствие брака с византийской принцессой, вскоре сказалось в царствование его непосредственных преемников. Писатели того времени свидетельствуют, что, вопреки обычаям прошлого, царь делал все самолично, не спрашивая мнения бояр и советуясь лишь с одним или двумя приближенными незнатного рода, либо с греческими и русскими монахами, людьми эгоистическими, заботившимися лишь об увеличении собственных богатств и на этом условии готовыми всей душою примкнуть ко всякому злоупотреблению властью, совершенному царем в свою пользу.

Когда Иван Грозный принял правление в свои руки, он имел перед глазами пример двух своих ближайших предшественников; кроме того, он находился под свежим впечатлением того огромного зла, которое за время его детства было причинено государству правлением думских бояр. И у него явилось стремление сокрушить эту силу и спрашивать советов у представителей если не всего народа, то, по крайней мере, тех общественных слоев, которые более или менее справедливо могли считаться в Москве представителями различных сословий, призванными помогать царю в военном и гражданском управлении государством. Таково происхождение известных Земских Соборов, которые неоднократно рассматривались, как сколок и с английского парламента, и с французских Генеральных Штатов. В числе первых лиц, приглашенных к участию в этих соборах, были, кроме членов Боярской Думы и высшего духовенства, делегаты класса служилых людей, известных под именем детей боярских и дворян, — название, которым в настоящее время обозначается аристократическое происхождение. На Соборе 1556 года — первом, состав которого известен нам в деталях, этот класс насчитывал двести пять представителей — более половины всего числа присутствовавших. Почти все они были выбраны из той тысячи дворян, которые в 1550 году, по указу царя и членов Ближнего Совета, получили в дар землю вблизи Москвы, в районе семи географических миль. Эти дворяне были старейшими в своем разряде по происхождению и по заслугам. Часть из них получала в качестве бенефиции по 300 четей (около 50 десятин) каждый и образовала первый разряд. Второй разряд составился из тех, кому было дано не более 225 четей; третий получил всего 150 четей на душу.

Этот дар составлял лишь прибавку к обширным поместьям, которыми уже владели упомянутые дворяне в различных частях государства на правах собственности или пожизненного владения. Каждый из этих разрядов, вместе довольно полно представлявших сословие служилых людей, получил приказание послать известное число делегатов: первый девяносто семь, не считая девяти из округов Луцкого и Торопецкого, которые упоминаются особо.

Остальные сто десять депутатов принадлежали ко второму и третьему разрядам, и это были члены дворянских родов, живших в тридцати восьми округах, половина которых была расположена в западной части русского государства. Предпочтение, оказанное этим провинциям, имело следующее основание: Собору предстояло решить вопрос, продолжать ли войну с Польшей, и, конечно, никто не был более заинтересован в разрешении этого вопроса, чем служилые люди западных губерний, на долю которых и выпадало ведение этой войны. Поэтому было естественно спросить их мнение раньше других. Можно прибавить, что это было также вполне практично, ибо их полки по той же причине находились либо в самой Москве, либо вблизи нее.

Третье сословие насчитывало среди присутствовавших семьдесят восемь членов. Двенадцать из них принадлежали к классу купцов, торговавших с иностранными державами; эти купцы носили особое название — «гости». Остальные представляли два различных подразделения московских суконщиков: к одному принадлежали купцы из «Смоленских рядов», сохранивших это название чуть ли не до наших дней, а к другому те, что были известны под особым именем московских торговых людей.

Конечно, трудно считать всех этих делегатов действительными представителями третьего сословия России. Но они не были также представителями одной лишь Москвы, потому что, по общему правилу, в высших слоях торгового класса правительство выбирало должностных лиц для взимания косвенных налогов во всем государстве. Это были так называемые верные люди; с них бралась присяга, что они верно и честно будут исполнять возложенные на них функции контроля.

Простой просмотр списка приглашенных на Собор приводит нас к тому заключению, что русское правительство не искало совета наиболее сведущих людей в государстве; ему было лишь нужно узнать мнение тех, кто стоял во главе солдат или плательщиков податей; оно желало узнать не столько о нуждах населения различных округов, городов и посадов, сколько о числе ратников и о сумме денег и всякого добра, которыми оно могло располагать в случае военных или политических затруднений.

Тот же характер проявляется в составе позднейших Соборов и в задачах, которые им ставились, например в Соборе 1598 года, созванном для избрания нового царя вследствие прекращения династии Рюрика. Как и в 1566 году, члены Боярской Думы и среди них думные и приказные дьяки, в руках которых находилось высшее управление государством, были приглашены на Собор наравне с высшими чиновниками личной государевой казны или двора; в 1566 году последних не было. Служилые люди составляли на этот раз больше половины всего числа присутствовавших; большинство принадлежало к разряду московских дворян, которые командовали полками или занимали высшие гражданские должности. Но, кроме них, мы встречаем на Соборе 1598 года выборных, взятых из высшего слоя местного дворянства, которое, по заслуживающему доверия свидетельству Margeret, должно было посылать в Москву от каждого города определенное число своих членов для беспрерывного пребывания там в течение трех лет. Их назначением было, очевидно, помогать центральному правительству в делах, касающихся провинциального военного управления и распределения земель в вознаграждение за военную службу. Постоянно находясь в Москве, они могли участвовать в заседаниях Собора наряду с некоторыми московскими дворянами, которые не совсем еще покинули свой родной округ, хотя и исполняли военные и гражданские функции в столице. Третье сословие совершенно так же, как и тридцать два года назад, было представлено на Соборе известным числом гостей (или московских купцов, торговавших с иностранными державами — всего двадцать один) и делегатами наиболее крупных купцов, занимавшихся внутреннею торговлею. Среди последних суконщики, как и в 1566 году, составляли особый класс под названием смоленских купцов.

И на этот раз власти, правившие Московским государством, хотя и более подразделенные, собрались вместе не за тем, чтобы выразить насущные нужды земельной аристократии и буржуазии или сельских общин, как это было бы на собрании английского парламента, а чтобы обсудить вопрос столь значительной общественной важности, как выборы новой династии.

Мы не продолжим далее изучения состава первых Соборов. И приведенных данных достаточно, чтобы объяснить, почему представительство правящих классов московского общества было невозможно в какой-либо другой форме, кроме описанной нами. Кто примет во внимание чрезвычайную обширность русского государства в то время, когда Соборы впервые появляются в его истории, кто вспомнит, что невозможно было достигнуть столицы менее чем в несколько месяцев ввиду плохого состояния дорог и отдаленности некоторых провинций, как Новгород, Псков, Архангельск, берега Енисея или Урала, Камы или Волги, тот легко поймет, что парламентарное представительство не могло принять в России тот общий характер, какой оно имело в Англии. С другой стороны, отсутствие личной свободы, с каждым поколением все глубже чувствуемое в рядах двух наиболее многочисленных классов московских жителей — класса крестьян, de facto, если не de jure, уже прикрепленных к земле, и класса простолюдинов или горожан, вынужденных постоянно жить на месте своего рождения благодаря системе круговой ответственности в уплате налогов, — отсутствие личной свободы, говорим мы, было естественным препятствием для более или менее реального представительства этих двух классов на Соборах. В России, в этом, по крайней мере, отношении похожей на Англию и Францию, не было ничего аналогичного шведской и, позже, финляндской четвертой палате, состоявшей из делегатов от свободных крестьян.

Россия никогда также не знала тех «добрых и верных людей» того или иного города или посада, из которых состояла часть палаты общин, начиная с того момента, когда Симон Монфор попросил третье сословие поддержать перед короной требования дворян и squires — событие, имевшее место, как известно, в 1265 году. Из трех «рук» (brachios), из которых состояли кортесы Арагонии или Кастилии, Московское государство знало лишь caballeros или владельцев военных поместий.

Немногих представителей третьего сословия, которые появляются на Соборах, можно, пожалуй, сравнить с делегатами тех купеческих гильдий, которые некогда, в XII и XIII столетиях, вместе с откупом регулярных доходов, поступавших в казну от городов и посадов, сосредоточивали в своих руках и все внутреннее управление последними.

Но даже и в этом отношении обширные размеры Московского государства создали особую необходимость искать поддержки лишь в той части торгового класса, которая постоянно жила в столице.

Иван Грозный произвел глубокое изменение в старой системе управления не только созданием Соборов, но также ограничением политической власти Думы и расширением ее судебных функций. Первая цель была достигнута, когда, под предлогом действительных или предполагавшихся заговоров бояр, царь без суда подвергал бояр казням и конфискациям, иногда снисходя к замене земельного имущества осужденных, обыкновенно присоединявшегося к царским владениям, какими-нибудь землями в отдаленных провинциях. Этим путем ему удалось лишить старые, некогда правившие русскими княжествами, семьи той материальной поддержки, которую они черпали в обширных владениях на территории этих княжеств. Представители многих из этих отдаленных ветвей династии Рюрика, зная участь, ожидавшую их в случае дальнейшего пребывания в Москве, уходили в добровольное изгнание и эмигрировали в Польшу, предоставляя короне конфисковать их имущество.

В результате Дума в значительной мере утратила свой аристократический характер, и в ряды бояр вступили новые фамилии, обязанные своим высоким положением не столько знатному происхождению, сколько бракам царя или его родственников с женщинами из их рода. Так Годуновы и Романовы по прекращении Рюриковой династии заседали в Боярской Думе лишь с двумя или тремя родами более знатными по происхождению, чем их; это были Шуйские, Милославские, Голицыны и Трубецкие, которые выступали среди прямых или косвенных соискателей русского престола в смутное время, начавшееся с появлением первого претендента — Лжедимитрия.

Мы бегло обозрели главные черты социального и политического здания Московского государства в век, предшествовавший вступлению на престол дома Романовых и началу длинного, до сих пор еще не закончившегося, периода реформ. Заканчивая это сжатое изложение предмета, который трактовался уже в самых мелких деталях русскими историками, законоведами и экономистами, мы можем кратко отметить тот факт, что административная машина вся целиком была построена так, чтобы ее легко было распространить на вновь приобретенные территории. Действительно, как только какая-нибудь иностранная провинция или независимое государство, как например Казанское царство и Астраханская орда, покорялись русским оружием, правительство зачисляло его аристократию в ряды московских служилых людей, давая княжеский титул тем, кто когда-либо и раньше носил его в своем государстве, либо же был известен под именем мурзы, очень распространенным в магометанском мире. Низшие классы населения завоеванных провинций финского, татарского или славянского происхождения впредь безразлично зачислялись в податное сословие в качестве крестьян или жителей посадов, к каковому разряду считались принадлежащими даже такие большие города, как Казань. В то же время царь приказывал нескольким сотням московских служилых людей занять цитадель завоеванных городов и отмежевывал им во вновь приобретенных областях крупные поместья, большая часть которых до того находилась в руках местного дворянства. Так поступил Иван III по присоединении Новгорода и его сын Василий — по сдаче Пскова.

Такова же была политика Ивана Грозного по отношению к Казани и Астрахани с тою лишь разницей, что, встретив, по крайней мере в первой из этих двух провинций, отчаянное сопротивление со стороны дворянства, русская армия воспользовалась этим предлогом, чтобы истребить вождей аристократической оппозиции. Их имения были конфискованы и переданы московским служилым людям. Немногие дворянские фамилии, избежавшие общего истребления, получили приказание поселиться в Москве или избрать себе на жительство какую-нибудь другую провинцию, не принадлежавшую к завоеванному царству.

Чтобы удержать покоренные народы в подчинении, московское правительство строило новые крепости, как Свияжск на среднем течении Волги, немного позже Мензелинск, на небольшом расстоянии от Камы, и Оренбург — в непосредственной близости с другой большой рекой, впадающей в Каспийское море, Ликоли или Уралом.

Вместе с Астраханью и несколькими укрепленными пунктами меньшей важности, находившимися между устьем Волги и Нижним Новгородом, эти крепости становились достаточно сильными для поддержания порядка и мира среди различных финских племен, таких как мордва, черемисы, чуваши и ногаи, жившие по обоим берегам огромной реки, соединяющей внутренние провинции России с Каспийским морем.

Мензелинск и Заинск играли ту же роль в поддержании русского могущества среди финских племен, разбросанных по мелким притокам Камы, а Астрахань, Оренбург и Уральск несли одинаковую службу, защищая русские провинции от вторжения киргизов или башкиров и калмыков, народов монгольской расы, из коих последний незадолго до того поселился в России, придя из столь отдаленных стран, как Китай.

Для удержания покоренных народов в повиновении русское правительство пользовалось также поддержкой со стороны казаков, легкой кавалерии, состоявшей из добровольцев, которые пожелали поселиться на обширных незанятых пространствах земли, расположенных за пределами Московского государства и доступных нападениям татар. Казаки заняли эти территории многочисленными самоуправлявшимися группами, одинаково легко бравшимися и за ремесло грабителя на большой дороге, и за защиту русского могущества и православной церкви.

Нескольким полкам этих добровольцев было разрешено переселиться с берегов Дона, в старину — Танаис, на Урал и там в близком соседстве с башкирами основать нечто вроде полунезависимой военной республики, призванной защищать Россию от нового нашествия монголо-финской расы. Одного из таких казаков наняли богатые пермские промышленники Строгановы на трудное дело очищения северо-восточной границы от периодических набегов варварских или полуварварских народцев. Исполняя это поручение, он с маленьким отрядом своих людей дошел до Западной Сибири, где столетие назад на берегах Иртыша княжеская фамилия Тайбугов основала татарское царство.

Это государство, управлявшееся во время Ивана Грозного неким Кучумом, состояло из различных племен, как остяки и башкиры. Только высший класс составляли татары, которые будучи магометанами прилагали все усилия, чтобы обратить в свою веру туземные племена. Последние все же сохраняли свои древние нравы и обычаи, как и некоторый вид независимости. Они были лишь обязаны платить новому правительству регулярную подать. Последнее было, кажется, как и в Казани, характера более или менее аристократического, и верховная власть принадлежала не только хану, но и некоторому числу второстепенных начальников, известных под именем мурзы. Несогласия между правителями и управляемыми, на которые в довольно туманных выражениях сделан намек в послании царя Кучума к Ивану Грозному, ослабляли могущество молодого государства. Этим объясняется слабость сопротивления, оказанного казацкому вторжению. Все завоевания, совершенные Россией на юго-востоке и на севере, были выполнены маленькими отрядами солдат, которые атаковывали города, овладевали их деревянными или каменными крепостцами и, не решаясь проникнуть в дикие места, занятые туземцами, довольствовались получением от них чисто формального выражения покорности. Что же касается колонизации, то она двигалась вперед довольно медленно, но непрерывно следующим путем: на слиянии двух судоходных рек воздвигалась крепость; московские служилые люди получали приказание в ней поселиться, и им отмежевывались обширные земельные наделы — одним непосредственно вблизи крепости, большей же части — на известном от нее расстоянии. Высшим офицерам давались отдельные владения; простые же солдаты получали землю сообща с правом поделить ее между собой. То же можно сказать и о казаках, которые, благодаря обширности отданных в их распоряжение земель, предпочитали сохранять их в общем владении всего полка и пользовались ими преимущественно как пастбищами, а не как нивами. Донские казаки так же, как уральские и иртышские — в Сибири жили больше грабежом и охотой, нежели земледелием. Возможность получения необходимого для их пропитания количества хлеба из царских щедрот и была одним из соображений, склонивших казаков к присяге на подданство московскому правительству. Этим объясняется также их обыкновение оставаться вблизи крепостей, расположенных на границах Русской империи в районе обширных незанятых степей, которые были известны под именем «государева пашня». Эта земля бесплатно обрабатывалась низшим слоем народа, которому было приказано поселиться вблизи крепости, и хлеб, собиравшийся на этой территории, шел на пропитание не только гарнизона, но и столь отдаленных союзников, как казаки. Однако добывание этого хлеба стало вскоре тяжелым бременем для населения, и этим вполне объясняется, почему в конце XVI столетия жители крепостных округов начали выражать недовольство тем образом жизни, который их заставляли вести, и были готовы поддержать всякого претендента, обещавшего улучшить их положение.

Из этого весьма неполного описания внутренней организации Московского государства при первой династии можно видеть, что оно уже перестало быть простым уделом, как во времена первых князей московских, или даже собранием уделов, расположенных по всему течению реки Москвы, каким оно было при Иване Калите в середине XIV столетия. Хотя его западная граница и проходила на небольшом расстоянии — в несколько сот миль от Москвы, на востоке оно раскинулось до Енисея, Урала, Уральских гор и устьев Волги. На севере оно достигало области больших озер и Белого моря. Наиболее неопределенной была его южная граница. Цепь крепостей была воздвигнута для защиты этой плохо обозначенной границы от татарских вторжений.

В первой половине XVI столетия Тула и Тамбов являлись наиболее важными звеньями в этой цепи: но сто лет спустя эти крепости уже замещаются Белгородом, Харьковом и Воронежем.

Тем не менее московская эмиграция продолжалась и далее на юг, причем эмигрировали преимущественно крестьяне, бежавшие от крепостной тирании. Обыкновенно они встречали других эмигрантов, направлявшихся из Западной России и из Литвы, около того времени объединившейся с Польшей. Последнее событие сильно отразилось на условиях социального и религиозного быта простого народа.

Польское дворянство, особенно низший его слой — шляхта, пыталось ввести крепостное право во вновь приобретенных землях, а латинское духовенство употребляло в то же время все усилия, чтобы вытеснить греческую религию, заменив ее католической. Польские беглецы встречались с теми, кто шел из пределов Московского государства. И тем и другим была обща любовь к свободе и преданность православию. Поэтому они безо всякого труда объединялись, образуя военные отряды и федерации. Одна из таких федераций основалась на берегах Днепра и основала свою главную резиденцию на одном из его островов. Так возникла знаменитая сечь или военное поселение казаков, живших к югу от порогов (запорожцы). Эта сечь положила начало Малороссии.

В глазах иностранцев эти грабители были не более как разбойничьим станом, в то время как само Московское государство времен Ивана Грозного выставлялось Walter’ом Raleigh, как крайний пример деспотии или, как он говорил, тирании. Однако, несмотря на грубость своих политических учреждений, восточная московская монархия и военные казачьи республики таили в себе зародыш их будущего развития. Из их слияния образовалось современное русское государство, в котором еще существуют две противоположные друг другу тенденции, одна — к порядку, основанному на общественной иерархии, а другая — к неограниченной и равной для всех свободе. Но в конце XVI столетия природа этих двух различных социально-политических организмов была слишком несовместима, чтобы между ними возможны были какие-нибудь другие отношения, кроме открытой войны. Период междуцарствия, последовавший за прекращением старой династии, послужил к ускорению конфликта. В этом и заключается истинное значение этой огромной социально-политической конвульсии. Московское государство вышло из этого периода смуты здравым и невредимым, сохранив вместе с тем свою независимость и в значительной мере свои старые учреждения; но новые правители империи вскоре убедились, что для обеспечения их самостоятельности от иностранных держав необходимо перестроить учреждения страны по новому образцу и именно по образцу европейского военного абсолютизма. Михаил и Алексей были предвестниками этой новой политики, в значительно большем масштабе преследовавшейся Петром Великим и продолжавшейся до конца царствования Екатерины или, вернее, до восшествия на престол Александра I.


Глава III
Московские учреждения в царствование Романовых

Царствование первых трех царей из дома Романовых, хотя и не составляет новой эры в развитии русских политических учреждений, тем не менее значительно отличается от правления монархов первой династии. Большая часть отличительных черт, отмечающих этот, как можно было бы назвать его, переходный период к реформам Петра Великого, находит свое естественное объяснение в опыте, приобретенном в течение смутного времени, которое длилось от конца старой династии до избрания новой. Мы не думаем утверждать, что русские правители всегда считались с этим опытом. Нередко бывало наоборот, и неудача некоторых предприятий Михаила и Алексея, как и недовольство, созданное их правлением в низших слоях московского населения и, в частности, среди крестьян, личная свобода которых подвергалась все большим ограничениям, не имели других причин, кроме недостатка внимания к урокам истории. Из этого видно, насколько важно изучение эпохи смутного времени для понимания внутреннего состояния России в XVII столетии. Неудивительно, что наши историки, начиная с Карамзина и кончая профессором Платоновым и отцом Пиерлингом, всегда придавали громадное значение всяким новым документальным сведениям об этой социально-политической конвульсии старой России. Невозможно дать здесь даже беглый обзор главнейших событий этой эпохи. Важно лишь отметить, что новейшие изыскания в архиве Ватикана подтвердили, не оставив места никаким сомнениям, что Лжедимитрий, с помощью поляков и при поддержке населения сделавшийся царем, ни в коем случае не был сыном Ивана Грозного, счастливо спасшимся из рук наемных убийц. Это был беглый чернец, нашедший среди самих бояр полную готовность поддержать его самозванство. Отец Пиерлинг, опираясь на новые документы, лишь подтвердил старое, поддерживавшееся еще Карамзиным, предположение, что Лжедимитрием был некий Гришка Отрепьев, бежавший в Польшу не без ведома некоторых дворян из низшего слоя, между прочим, быть может, и монаха Филарета, отца будущего царя Михаила. Филарет был в то время в плохих отношениях с Годуновым, недавно вступившим на русский престол. Подобное предположение было высказано Костомаровым и повторено в довольно туманной форме профессором Платоновым. Небезынтересно сравнить поведение Филарета в этом случае с его отношением ко второму самозванцу, названному «тушинским вором», в лагере которого он предпочел жить, не желая поддерживать царя-боярина Василия Шуйского из рода князей Шория, Рюриковой династии. При этом следует отметить, что несколько месяцев спустя тот же Филарет подписал акт, по которому польский королевич Владислав должен был стать русским государем не как царь-самодержец, а с властью, в еще большей мере, чем власть Шуйского, ограниченной Боярской Думой и Земским Собором. Во всех интригах, завершившихся падением сперва Годунова, а затем и Шуйского, заметно одно и то же стремление — устранить последних сторонников ненавистного режима, связанного с именем Ивана Грозного. Годунов был одним из его главных сторонников; его сестра стала женою царя Феодора Ивановича. Шуйский же служил при тиране и был чуть ли не последним представителем Рюриковой династии; ибо Милославский был стар и неспособен, а другой претендент очень высокого происхождения Голицын принадлежал к роду литовского царя Гедемина, а не Рюрика.

Так как бояре, разделившись на несколько партий, не могли согласиться на ком-либо из своей среды, а члены высшей аристократии, как князь Трубецкой, приняли сторону второго претендента, то решено было избрать нового царя за границей с условием, что он сохранит не только греческую церковь, но и старое право бояр наравне с царем участвовать в обсуждении и разрешении государственных дел. Это право за время царствования Ивана Грозного и его ближайшего предшественника Василия почти не соблюдалось. По хорошо известному свидетельству одного современника оба эти царя предпочитали совместному обсуждению всех дел с членами высшей аристократии частное совещание с одним или двумя приближенными людьми низшего происхождения, достигшими столь высокого положения благодаря совместным трудам или по капризу самодержца, либо же с помощью интриг какого-нибудь темного монаха. Недаром среди бояр была распространена легенда, согласно которой архиепископ Вассиан дал царю Ивану в 1553 году следующий совет: «Если ты желаешь быть самодержцем, не советуйся ни с кем умнее тебя самого. Таким образом ты окажешься самым мудрым из всех и будешь вполне спокойно занимать свой трон». Подобный совет был противоположен мнению людей, пропитанных идеями более отдаленной эпохи, о преимуществах совещания по всем делам с князьями и боярами, а не с «погребенными мертвецами», как называет монахов вроде Вассиана один из памфлетистов того времени [7]. Автор одного из таких политических памфлетов говорит, что царь во всех случаях должен справляться о мнении думных людей, снова и снова обсуждая вопрос с боярами, дабы прийти к наилучшему решению. Такова старая система, относительно которой гуманист Максим Грек, вынужденный, к несчастью для него, заняться русскими церковными и политическими делами, вел беседу с одним из советников Василия. Царь должен был уважать людей старых и жаловать их землею. Именно этот старый обычай, упраздненный государями XVI столетия, хотели восстановить бояре, договариваясь с Владиславом.

Но не одна только Боярская Дума фигурирует в документе, подлежавшем подписи польского королевича. Одновременно бояре потребовали и общего представительства для всей страны — Земского Собора. В лучший период своего царствования, ознаменованный завоеванием Астрахани и Казани и умелым внутренним управлением, Иван Грозный уже созывал соборы из различных выборных чиновников, на обязанности которых лежало взимание податей, и живших в Москве служилых людей. Но не такого совещания из одних лишь чиновников хотел Курбский, знаменитый противник Ивана Грозного; он желал учреждения в России истинного представительства, вероятно, следуя примеру Польско-Литовского королевства, где подобный институт мирно функционировал. Русскому же самодержцу эти ограничения верховной власти казались не менее смешными, чем те, которыми была связана Елизавета Английская. То, чего желал Курбский, был всеобщий народный совет, созываемый ежегодно и составленный из представителей всех городов и округов: с ними царь должен был обсуждать дела, касавшиеся всего народа в целом. Подобное учреждение, быть может, ближе знакомое польскому королю, нежели требовавшим его боярам, и было поставлено в условие королевичу Владиславу при его избрании на русский престол. Такие люди, как Филарет Романов, отец будущего царя Михаила, были столь же заинтересованы в принятии этих ограничений, как и недавние сторонники Шуйского, которые и его принудили согласиться на некоторые аналогичные условия.

Вероятно ли при таких условиях, чтобы, выбирая впоследствии царем одного из Романовых, принадлежавших к второстепенным боярским родам и своим возвышением обязанным браку Ивана Грозного с девушкой из их семьи, чтобы участники этих выборов оставили всякую мысль о конституционных гарантиях и об ограничении самодержавной власти? Ни в каком случае. И если новейшие русские историки высказывают предположения этого рода, их гипотеза находится в полном противоречии со свидетельствами того времени, исходящими из русских и иностранных источников. Обратимся прежде всего к Котошихину, очень известному эмигранту, жившему в Швеции; в своем сочинении о состоянии России в царствование Алексея, второго царя из дома Романовых, он ясно говорит, что это был первый из выбранных царей, не давший никакой ограничительной записи, как это делали предыдущие государи. «Если же от Алексея, — продолжает тот же автор, — этой записи не требовали, то лишь потому, что каждый знал его тихий нрав». Что касается Михаила, Котошихин говорит: «Хотя он и объявлял себя самодержцем, он ничего не мог предпринять без совета бояр». Говоря о характере этих ограничений, Котошихин отмечает лишь данное царем обещание не быть ни нетерпеливым, ни жестоким, «никого не казнить без суда и вины и о всех делах мыслить с боярами и думными людьми сообща и без их ведома тайно и явно ничего не делать». Это свидетельство Котошихина не является единственным русским свидетельством, которым мы располагаем по вопросу об ограничениях, наложенных на Михаила при его избрании. Один летописец того времени, родом из Пскова, с негодованием рассказывает, как при Михаиле бояре держали страну в своей власти, не обращая на царя никакого внимания и не боясь его, ибо они заставили монарха целовать крест на том, что он не будет приговаривать к смерти людей высокого положения и принадлежащих к боярскому роду и ограничится лишь заточением их в тюрьме. Другое сообщение, на которое ссылается Татищев, русский историк последнего столетия, говорит, что хотя избрание нового царя было всенародным, но на престол взошел он лишь после того, как подписал хартию вроде выданной Василием Шуйским. До сих пор мы не видели никаких упоминаний о соборе в обещаниях, дававшихся новоизбранными царями; речь шла лишь о Боярской Думе. Некоторые иностранцы идут в своих утверждениях несколько дальше. Шведский писатель Фоккеродт говорит, что среди обязательств, принятых на себя юным царем, имелось и такое, по которому без согласия собора царь не должен был вводить новые законы, назначать какие-либо налоги или затевать войну. Почти то же самое повторяет и немецкий авторитет Штрааленберг, вполне основательно замечая, что идея таких ограничений была заимствована в Польше, где уже в середине XVI столетия, при Стефане Батории, сейм и частный совет пользовались значительной политической властью. Штрааленберг определенно утверждает, что до своего коронования Михаил принял и подписал следующие условия: сохранять и поддерживать религию; забыть все обиды, когда-либо причиненные его отцу; не вводить никаких новых законов и не изменять старых; важные дела решать по закону с соблюдением юридических требований, не объявлять войны и не заключать мира своею личной властью; не уступать никаких земель членам собственной фамилии и не конфисковать ничьего имущества в пользу короны.

Этим утверждениям тем легче можно поверить, что в описываемое время решительно некому было защищать права царя. Отец Михаила, Филарет, находился тогда в строгом плену у поляков и был так далек от мысли о возможности избрания его сына, что в частном письме к Шереметеву убеждал последнего в необходимости наложения некоторых ограничений на власть нового государя. Если Шереметев и был первым, предложившим избрать Михаила, пятнадцатилетнего мальчика, то это случилось потому, что он и его приверженцы считали вполне вероятным переход действительного управления России в их руки.

Первые годы царствования Михаила, до возвращения из плена его отца, ознаменовались частым созывом соборов и постоянными совещаниями бояр о делах страны. Это также подтверждает, что некоторые условия были поставлены боярами царю и им были приняты. В течение первой половины царствования Михаила Земскими Соборами было обсуждено и решено много важных вопросов. Отсутствие денег неоднократно заставляло царя прибегать к помощи займов и принудительным безвозвратным сборам. Был введен, между прочим, постоянный налог на имущество купцов и крестьян; новые обложения и сбор безвозвратных ссуд каждый раз получали утверждение Собора. Назначение нового патриарха в 1619 году было также его делом. Летописи говорят нам, что бояре, придворные чины и все население Московского государства обратились к Михаилу с просьбой склонить своего отца Филарета к принятию главенства в русской церкви. Два года спустя, в 1621 году, новый Собор обсуждал вопрос о том, вести ли России войну с Польшей. Сословия ответили утвердительно, но недостаток денег и солдат заставил правительство отсрочить исполнение этого решения.

Созыв соборов прекратился лишь по возвращении из Польши отца нового государя и возведении его в достоинство первого представителя православной церкви. Филарету за время его пребывания в Польше, вероятно, пришлось видеть, до какой степени власть короля ограничена там сеймом. Чтобы дать возможность сыну избежать той же участи, он, должно быть, убедил его положить конец регулярному созыву Земских Соборов. Вместо одного царя, контролируемого двумя советами — Боярской Думой и представителями различных сословий, Россия получила двух монархов. В актах того времени царь и патриарх одинаково назывались «Великими Государями». Оба судили все восходящие к ним дела и приказывали поступать так или иначе согласно с их обоюдным решением. Хотя профессор Сергеевич приписывает это совместное правление прекрасным отношениям, существовавшим между отцом-патриархом и сыном-царем, но одно это не объясняет нам причин, по которым первый представитель московского православия был призван играть преимущественную роль в отправлениях верховной власти даже впоследствии. Дело в том, что восстание 1612 года, закончившееся отступлением поляков из Москвы и возведением на престол человека истинно русского происхождения, было совершено столько же для защиты православия, сколько для сохранения национальной независимости. Настойчивые воззвания патриарха Гермогена из Москвы к причетнику Дионисию и монастырскому эконому Аврааму Палицыну, оба из Троицкой Лавры, требовавшие объединения всех национальных сил для защиты веры и отечества, привели к созданию государства, не менее проникнутого идеей своего провиденциального назначения — охранять чистые и всеобщие принципы христианства от искажения их папскими догматами, нежели идеей империи, совершенно свободной от какого бы то ни было иностранного вмешательства. По этой именно причине впоследствии, в царствование Алексея, патриарх Никон, вышедший из низших слоев народа, был поставлен на одну ногу с царем, по крайней мере в отношении внешних атрибутов верховной власти. Чрезвычайно поучительно с этой точки зрения недавно опубликованное и переведенное на русский язык описание путешествия в Россию Антиохийского патриарха Макария в XVI веке. Автора несколько раз приглашали на различные празднества, присутствуя на которых он видел, как царь Алексей подносил патриарху хлеб-соль и собольи меха. «Монарх казался слугою духовных вельмож», — говорится в этом описании. «Не удивительно ли слышать, — восклицает автор, — как царь, лично поднося эти подарки, обращается к нему с такими словами: “Твой сын, царь Алексей, кланяется твоему святейшеству и подносит тебе то-то и то-то!”». Правда, несколько лет спустя оба верховных владыки начали ссориться. На обратном пути патриарха Антиохийского нагнали царские послы и просили его вернуться назад как можно скорее: они объяснили удивленному архипастырю, что царь поссорился с Никоном и назвал его мужиком и незаконнорожденным, на что последний сказал: «Почему ты оскорбляешь меня? Ведь я твой святой отец?» Царь отказался признать за Никоном этот титул. Русские историки рассказывают, чем окончилась эта ссора и каких трудов стоило царю взять верх над своим упорным и опасным противником. Оба вынуждены были обратиться к суду восточных патриархов, которые окончательно высказались против мнимого бунтовщика, постановив, что патриарх, осмелившийся не покориться царю и изменить старые церковные статуты, должен быть лишен сана. И таким образом человек, писавшийся во всех государственных актах «Великим Государем Великой, Малой и Белой России» — тем же титулом, что и другой Великий Государь — царь, должен был кончить свои дни в монастырском уединении. Но это еще не было концом патриаршества. Еще в 1667 году иностранные патриархи объявили авторитет царя более высоким в делах политических, а патриарха — в церковных. И уже Петр Великий, желая сосредоточить в своих руках высшую власть в государстве и в церкви, отменил патриаршество, учредив вместо него высшую церковную коллегию, названную Святейшим Синодом. В настоящее время это учреждение состоит из часто сменяющихся членов высшего провинциального духовенства со светским прокурором во главе; последний назначается царской властью и пользуется правами министра.

В то время как власть патриарха в светских делах должна была уступить место царской власти, Земские Соборы сохранили при Алексее то же значение, каким они пользовались в первые годы царствования его отца. Хотя и не созываемые регулярно они тем не менее давали правительству указания почти по всем вопросам выдающейся важности, каковы война и мир, увеличение налогов и присоединение новых территорий.

В 1632 году война с Польшей потребовала сбора новых налогов. По этому поводу был созван Собор, который дал свое согласие на обложение общим налогом всех сословий в государстве — как купцов, так и служилых людей. Но обязательный размер налога для последних установлен не был: каждый вносил, сколько хотел. Собранные суммы предназначались на жалование войску. В течение следующих двух лет Собор дает царю указания относительно войны и налогов и об отношениях к Польше и крымским татарам. Царь жаловался на дурной прием, оказанный ханом его послу. Высшее духовенство, ответ которого только и сохранился, настаивало на необходимости построить укрепления на южной границе Московского государства — в украинских городах, которые, как Белгород или Воронеж, в течение веков оставались пионерами христианства и культуры в южнорусских степях, периодически подвергаясь татарским грабежам.

Два года спустя, вооруженный захват Азова донскими казаками и необходимость войны с крымскими татарами для удержания этого приобретения заставили созвать новый Собор. Он высказался за войну и приказал, поэтому произвести рекрутский набор даже в деревнях, расположенных на казенных и на церковных землях.

В 1642 году вопрос об Азове снова явился непосредственной причиной созыва представителей сословий. Так как турки не желали оставить крепость в руках казаков, а казаки не могли удержать ее собственными силами, то перед правительством встал вопрос о присоединении Азова к русскому государству, хотя такой акт был связан с риском новой и почти неизбежной войны. Считая необходимым узнать настроение народа, царь призвал в Москву сто девяносто пять выбранных сословиями депутатов, не считая Думы и высшего духовенства. Почти все классы общества послали своих представителей, и каждый класс подавал свое мнение отдельно, в тетрадях, скрепленных подписями всех членов данного сословия, тогда как несогласные с общим решением посылали свое мнение в особых тетрадях.

Высшее духовенство, верное своему старому обычаю, говорило царю, что оно совершенно неспособно дать совет по такому вопросу: у него нет, утверждало оно, никаких знаний в подобном деле, составляющем занятие царя и Боярской Думы; его же — духовенства — единственная роль — призывать Божие благословение на царские предприятия. Если царь нуждается в военной помощи, оно — духовенство готово принести необходимые и посильные жертвы, чтобы платить солдатам. Большинство московского дворянства высказалось за присоединение: царю следовало удержать новоприобретенную крепость, но он должен был просто приказать казакам продолжать ее оборонять; для оказания же помощи достаточно набрать добровольцев. Некоторые советовали отправить в Азов солдат не только из украинских городов, но и из Москвы. С этой целью следовало набирать всякого рода людей, кроме крепостных и тех, кто потерял свободу за неплатеж долгов. В случае же нужды в деньгах каждое сословие должно было назначить двух или трех лиц, которых бы царь уполномочил собрать дополнительный налог со всех людей и со всякого имущества, с приказных и с царской свиты, со вдов и сирот, с гостей и купцов и вообще со всех тех, кто не служил в войске.

Некоторые дворяне, между прочим владимирские, просто обещали подчиниться царскому приказу, в то же время, отмечая бедственное состояние их городов и всего их края, состояние, хорошо, по их словам, известное царю и думным боярам. Гораздо более решительно было заявление дворян некоторых больших городов — Суздаля, Юрьева, Новгорода и Ростова. Они были того мнения, что оставление Азова вызовет небесный гнев. «Царь, — говорили они, — не может оставить в руках неверных святые иконы Иоанна Крестителя и Николая Чудотворца». Если бы у армии не хватило припасов, их можно было бы взять в амбарах, принадлежащих украинским городам. Из Москвы можно было бы посылать подкрепления, а издержки по продовольствию армии следовало бы возложить на всю страну целиком, без всяких изъятий. Жалуясь на то, что боярам, под видом бенефиций, розданы огромные количества земель, что приказные лихоимством и вымогательством добывают громадные суммы денег, которые затем употребляют на постройку обширных зданий и дворцов, посадские люди настаивали на необходимости возложить тяжесть будущей войны на плечи именно этого сословия и заставить его вооружить солдат; сверх того, они требовали обязательного обложения имущества приказных такою же податью, как и всех других классов в государстве. Те же меры следовало принять и относительно духовенства, обязав епископов и архимандритов выставлять известное число вооруженных ратников в соответствии с числом принадлежавших им крепостных. Царю следовало издать указ, определяющий число крепостных, которыми мог владеть каждый солдат или, вернее, отношение между числом принадлежащих ему крепостных и требуемой от него службой. Эту пропорцию должно было строго соблюдать на будущее время, причем не имевшим достаточного числа крепостных следовало получить их в дар от правительства. Деньги на военные нужды, снова настаивали они, могут быть взяты из патриаршей и монастырской казны.

Члены мелкого дворянства или, что то же, военные люди городов Тулы, Коломны, Серпухова, Рязани, Калуги и др. были еще более определенны в своих требованиях об установлении пропорции между военной службой и числом принадлежавших каждому военному крепостных. Кто имел более пятидесяти рабов, тот был обязан служить без жалованья и участвовать в военных издержках, доставляя в армию съестные припасы, тогда как имевшие не более этого числа освобождались от последней повинности.

Если мы обратим внимание на «записанные мнения», представленные членами третьего сословия, мы увидим, что они жалуются на бедственное состояние, в которое они впали за последнее время, отчасти потому, что вся московская торговля находилась в руках иностранцев, отчасти же благодаря притеснениям воевод, сменивших свободно избранных окружных начальников или губных старост XVI столетия. Тем не менее делегаты гостей и московских купцов настаивают на необходимости удержать Азов, в то же время замечая, что они не получают от казны земель, что им весьма трудно платить налоги и акцизные пошлины, и, вообще, убеждая царя в невозможности для них вынести повышенное обложение.

«Памятка» сотников и начальников сотен и черных городов, — название, под которым следует понимать представителей сельского населения, — содержит приблизительно те же жалобы и одинаковые пожелания. Народ истощен налогами, барщиной, военной службой и т. д.; он сильно также пострадал от пожаров; воеводы разоряют его незаконными поборами; его положение до того бедственно, что многие убегают, покидая свои дома и землю. К сожалению, заключительная часть этого чрезвычайно интересного документа до нас не дошла.

Общее впечатление, получаемое из чтения записок или петиций этого Собора таково: хотя все сословия были единодушны в своем патриотическом желании удержать новоприобретенную крепость, тем не менее они не считали себя в силах вынести расходы на новую войну с турками. И разделяя их опасения, царь не решился взять на себя ответственность и послал казакам приказ уйти из крепости.

Собор 1642 года был последним в царствование первого Романова.

Хотя как прямой наследник Михаила Алексей Михайлович вступил на престол без всяких предварительных соглашений со своим народом, тем не менее был созван Собор для утверждения акта его коронования. Это произошло в 1645 году. Четыре года спустя Собор созван был снова для оказания правительству помощи в важном деле составления свода законов. Новейшие исследователи обнаружили тот факт, что представленные на этом Соборе петиции дали немало важного материала для преобразования русского законодательства и что их влияние можно проследить на всем Уложении Алексея. В следующем году правительство опять созывает Собор для обсуждения вопроса о подавлении мятежей в различных частях империи и особенно в Пскове. Собрание посоветывало мягкое отношение с бунтовщиками, и правительство поступило согласно этому указанию.

В 1651 и 1653 годах Собор высказался за присоединение Малороссии. Эта страна освобождена была от поляков казацким гетманом Богданом Хмельницким, который немного времени спустя предложил ее русскому царю. Можно было опасаться, что принятие этого предложения вовлечет Россию в новую войну с Польшей. Поэтому решение Собора 1651 года имело условный характер: если Польша согласится на требования царя, Россия должна была воздержаться от присоединения; в противном случае следовало, несмотря на риск новой войны, взять христиан под покровительство православного царя. Три года спустя, когда польский король, Ян Казимир, заключил формальный союз с исконными врагами России — шведами и крымскими татарами и когда в неизбежности войны не могло поэтому быть никаких сомнений, Собор смело предложил царю принять гетмана и его казаков «под свою высокую руку с их городами и землями для защиты истинной православной церкви». Делегаты говорили, что они готовы воевать с польским королем и положить свою жизнь за царскую честь.

Собор 1653 года был последним общим собранием сословных представителей при Алексее. Следуя примеру своих предшественников, царь несколько раз созывал также представителей одного какого-нибудь сословия для обсуждения дел, непосредственно касавшихся последнего. Подобное совещание имело место в Москве в 1617 году. Состояло оно, главным образом, из московских купцов и было созвано для ознакомления правительства с мнением русских торговцев о том, следует ли разрешить английским купцам, торговавшим в Москве, и их главному агенту, Джону Меррику, предпринять разведки в целях отыскания нового пути в Китай и в Индию «по реке Оби». Большинство делегатов отнеслось к проекту враждебно.

То же чувство неприязни к иностранцам проявилось в 1626 году, когда ввиду ходатайства некоторых английских купцов о позволении им вести торговлю с Персией члены корпорации гостей и московских купцов настаивали на необходимости сохранения за ними исключительного права на закупку в Астрахани персидских товаров. Большинство купцов объявило себя не в силах выдержать конкуренцию иностранных торговцев и даже меньшинство было того мнения, что если бы занятие их промыслом и было разрешено английским купцам взамен значительных пошлин, платимых ими в казну, эта свобода не должна была распространяться на торговлю русскими товарами. В 1667 году те же московские купцы, спрошенные Алексеем, решительно воспротивились ходатайству армянских купцов о разрешении им свободной торговли персидскими товарами и просили правительство не подвергать опасности отечественную торговлю допущением иностранной конкуренции. Спустя десять лет московские купцы были созваны вместе с представителями сотен и черных деревень, чтобы высказаться о причинах повышения цен на хлеб. Они жаловались на существование скупщиков и требовали воспрещения этого промысла на будущее время. Они говорили также о громадном вреде, причиненном земледелию недавними войнами. Увеличение числа винокурен также было отмечено, как одна из главных причин дороговизны хлеба.

В 1681–1682 годах были созваны служилые люди вместе с Думой для преобразования военной администрации. Это и есть тот памятный Собор, который отменил старый обычай раздачи первых мест в армии не по личным заслугам, а на основании положения, занимаемого родом, и количества времени, которое последний служил государству; этот же Собор приказал сжечь родословные книги. Последние случаи созыва русских Соборов относятся к периоду внутренних смут, последовавшему за смертью царя Феодора. Собор 1682 года, на который были приглашены исключительно жители Москвы, высказался за переход вакантного трона к младшему сыну Алексея, будущему императору Петру Великому. Спустя несколько месяцев партией, сочувствовавшей политическим планам царевны Софьи, сестры Петра Великого, был созван новый Собор, по своему составу еще менее предшествовавших отвечавший идее всеобщего представительного собрания; он потребовал разделения верховной власти между двумя братьями Феодора — Петром и Иоанном. Действительным же правителем империи стала с этого времени царевна Софья. И на этот раз также была представлена только Москва, хотя акты и говорят о присутствии делегатов от всех провинций и городов империи.

Последний Земский собор относится к 1698 году. Он был созван для суда над царевной Софьей, которая, в отсутствие Петра Великого, находившегося в западноевропейских странах, пыталась с помощью стрельцов занять престол. Из писателей того времени об этом Соборе упоминает лишь один немец Корб, секретарь немецкого посольства. По его словам, молодой государь потребовал, чтобы от каждого сословия, начиная с самых высших и кончая самыми низшими, присутствовало по два делегата. К сожалению, до нас не дошло никаких сведений о решении, принятом этим якобы общим представительным собранием русского народа.

Один факт особенно заслуживает нашего внимания: Соборы никогда не были отменены законом. Они просто перестали созываться совершенно так же, как перестали созываться Генеральные Штаты Франции с начала XVII века (1613 год) до конца XVIII. Следовательно, никакой законодательный акт не препятствует новому созыву земских представителей. Если бы нынешний император их созвал, он, делая это, находился бы в полном согласии с первыми основателями его династии, а также с обещаниями, заключавшимися в Великой Хартии первого Романова.

Мы оставим теперь политическую историю старых русских парламентов, чтобы познакомиться с их внутренним устройством. Как мы видели, XVII век внес полное изменение в их состав. В царствование Ивана Грозного в Соборах представлены были лишь классы административный и военный. Начиная с периода междуцарствия, Соборы составляются из всех и различных сословий. На них представлены следующие классы населения: высшее духовенство, высшее дворянство, низшее духовенство и мелкое дворянство или, что то же, класс министров или рыцарей, как тогда говорили, три гильдии московских торговых людей, посадские люди различных городских округов и, два раза — в 1614 и 1682 году, сотни и черные слободы, что на техническом языке того времени означало крестьян, поселившихся на государственных землях. Крепостные и те, кто потерял личную свободу за долги или по какой-нибудь другой причине, никогда не пользовались правом представительства. Армия часто была представлена делегатами регулярных полков, такими как стрельцы, и некоторых войск нерегулярных, например казаков. Чрезвычайная обширность русского государства и в силу этого отдаленность некоторых городов от столицы были естественным препятствием для присутствия на Соборе некоторых делегатов. Именно по этой причине сибирские города оставались непредставленными. Другие же города, менее отдаленные, были освобождены от обязанности выбирать делегатов ввиду плохого состояния дорог и трудностей, даже опасностей путешествия. Некоторые считали представительство тяжелым бременем ввиду расходов на проезд и на содержание делегатов; поэтому они поступали точно так же, как средневековые английские города и селения, которые при Плантагенетах старались всякими средствами избежать обязанности посылать своих представителей. Число делегатов от каждого избирательного округа не было точно обозначено. Обыкновенно призывные грамоты говорят о двух, либо трех.

Избирательный округ состоял обыкновенно из города и его пригородов. Большие города, как Новгород, разделялись на несколько округов; в Новгороде их было не менее пяти. Столица была широко представлена делегатами мелкого дворянства, трех московских купеческих гильдий и сотен с черными слободами.

Призывные грамоты посылались воеводам или губернаторам провинций и губным старостам — выборным начальникам округов.

Чтобы дать ясное представление о способе производства выборов, приведем содержание одной из таких призывных грамот, посланной в 1619 году: «Именем царя Михаила приказывается воеводе Устюжны, по имени Бутурлину, избрать от духовенства одного или двух человек и от детей боярских двух человек и двух других от посадских людей. Эти люди должны быть состояния достаточного и разумными, способными изложить обиды, притеснения и разорение, им причиненные. Список выбранных должен быть отправлен воеводой в Москву с таким расчетом, чтобы прибыть туда не позже Николина дня (свт. Николая)».

Получив подобную грамоту, воевода или губной староста немедленно созывали избирателей и приказывали им приступить к выборам делегатов; производило их каждое сословие отдельно. В ответ на полученную грамоту воевода посылал подробный рапорт об избирательном производстве. Несколько таких чрезвычайно интересных документов были найдены в архиве Министерства юстиции в Москве. Профессор Лашкин опубликовал значительное их число в своих ценных «Материалах по истории соборов» и на основании этих документов можно сделать заключение, что выборы обыкновенно производились самими сословиями без вмешательства воевод. «Воронежское дворянство, — говорит воевода этого города, князь Алексей Кропоткин, в 1651 году, — избрало из своей среды двух человек — Трофима Михнева и Феодора Филиппова; посадские люди только одного — по фамилии Сахаров; и я, холоп Вашего Величества, послал Вам этих трех человек в Москву». Действия воевод, которые сами назначали депутатов вместо обращения к избирателям были несколько раз признаны неправильными. Таков, например, случай с воеводой города Крапивны, неким Астафьевым. В посланной ему от имени правительства грамоте заключается строгий выговор за то, что он плохо понял данное ему приказание: «Дворянство было приглашено избрать из своей среды доброго дворянина и никто не уполномочил вас назначить делегата по собственному усмотрению».

По общему правилу, делегат принадлежал к одному сословию с избирателями; но иногда случалось, что вследствие малого числа людей, способных взять на себя бремя представительства, обязанности делегата возлагались на членов другого сословия. Губные старосты и воеводы неоднократно отмечают факты вроде следующих: в 1651 году звенигородский староста Елеазар Марков заявляет в письме на имя царя, что избрать делегатов от посадских людей оказалось невозможным, так как наиболее видные члены этого сословия были заняты каменными работами в Сторожевом монастыре, отбывая обязательную государственную оградную повинность; другой староста, Кропивенский, писал около того же времени, что в его округе число посадских людей не превышало трех; все они были очень бедны и зарабатывали свой хлеб чисткой чужих дворов. Поэтому для представительства их на Соборе он счел более удобным назначить одного почтенного человека.

Обыкновенно делегаты получали от своих избирателей инструкции, называвшиеся наказами, в которых избиратели излагали свое мнение по главным вопросам, подлежавшим обсуждению Собора. К сожалению, ни один из документов этого рода не сохранился и об их существовании мы узнаем лишь из случайных упоминаний в других современных им документах. Говоря о делегатах, созванных на Собор 1613 года, хартии того времени ясно утверждают, что делегаты привезли с собою в Москву полные инструкции — договоры — касательно избрания царя.

Делегаты получали от своих избирателей запасы, необходимые на все время их пребывания в Москве. Тем не менее они очень часто просили у правительства денег на покрытие своих расходов. Этот факт неоднократно упоминается в документах того времени.

Призывные грамоты не содержат никаких указаний относительно размеров имущества, владение которым дает право на избирание делегатом; они лишь рекомендуют избирать «добрых выборных, людей умных и богатых, привычных к обсуждению государственных дел». Этим не предполагалось требование от делегатов знания правил грамматики или умения правильно подписать свое имя на протоколах Собора. Число неграмотных было довольно велико даже до Собора 1649 года, и они встречались не только среди мелкого дворянства и представителей городов, но и среди бояр; но среди высшего духовенства неграмотных не было.

Обычным местом собрания был дворцовый зал, называвшийся Грановитой Палатой. Иногда Собор заседал во дворце патриарха или в Успенском соборе. Сессия открывалась либо самим царем, либо, чаще всего, одним из его секретарей, который письменно или в речи излагал мотивы созыва Собора и вопросы, подлежавшие его обсуждению. Чтение этого обращения происходило в присутствии всех делегатов, всех членов Боярской Думы и духовного синода. Вслед за тем происходило разделение по сословиям, каждое из которых обсуждало поставленные правительством вопросы отдельно. Результаты совещания представлялись царю в письменном виде каждым сословием отдельно. Эти документы составлялись особыми секретарями, назначенными с этой целью собраниями различных сословий. Только в двух случаях — в 1649 и 1682 годах — члены Собора заседали двумя палатами — верхней и нижней: первую образовали Дума и высшее духовенство, вторую — представители низших сословий. Но обычай, по которому каждое сословие совещалось отдельно, проявился даже и в этих двух случаях: верхняя и нижняя палата подразделились на столько секций, сколько было сословий.

Отвечая на правительственные вопросы, делегаты очень часто высказывали свое собственное отношение к направлению русской политики. Они горько жаловались на несправедливости, творимые народу правительственными чиновниками и судьями, указывали на необходимость улучшения всей гражданской и военной администрации и в своих челобитных настаивали на обязательном введении некоторых улучшений в действовавшие законы. Крупная роль, сыгранная этими челобитными в деле кодификации русских законов, ознаменовавшем царствование Алексея Михайловича, вполне выяснена новейшими исследователями — особенно Дитятиным, Загоскиным и Латкиным.

Решения, принятые различными сословиями, соединялись в конце сессий в один общий документ, известный под именем Земского Приговора. Несколько документов этого рода сохранились до наших дней. Они скреплены обыкновенно печатями царя, патриарха и высших сословий. Что же касается сословий низших, то их члены в знак согласия целовали крест.

Ознакомившись, таким образом, с политической историей и внутренней организацией Земских Соборов, рассмотрим те функции, которые ими выполнялись. Иностранные дипломатические агенты и между ними знаменитый Флетчер — указали некоторые слабые пункты в организации русских представительных собраний, помешавшие последним подняться до уровня английских парламентов. Флетчер вполне справедливо отмечает, что члены Собора не имели права инициативы представления законопроектов. Из этого не следует, будто инициатива всех реформ могла исходить только от правительства: неоднократно случалось, что сословия касались в своих жалобах таких вопросов, которые не были упомянуты в тронной речи и требовали проведения таких реформ, которых правительство не имело в виду. Но их право обращения к престолу с петициями не шло далее такого же права французских Генеральных Штатов. Как и последние, Соборы не могли сами осуществлять свои решения — и по той же причине, которая препятствовала Генеральным Штатам взять законодательную власть в свои руки. Право инициативы в реформах, которым английский парламент стал пользоваться при королях из Ланкастерского дома, оставалось совершенно неизвестным во Франции, как и в России. В то время как английский парламент заменил петиции биллями, французские Штаты продолжали представлять свои cahiers de dole-ances, оставляя правительству право совершенно не считаться в своих ордонансах с этими просьбами. То же самое происходило и в России, где новые законы вводились непосредственно царем и его думой, а земский приговор в течение долгих лет оставался без всяких последствий.

Если в области законодательства Соборы играли лишь второстепенную роль, то еще менее слабое влияние оказывали они на государственную машину. Нельзя указать ни одного случая, когда бы царские советники были смещены или впали в немилость по желанию Собора. Московское правительство совершенно не было, правда, правительством парламентарным. Из этого тем не менее не следует, что Земские Соборы не имели ничего общего с английским парламентом или с французскими Генеральными Штатами. Не нужно забывать, что в средние века Европа, вообще, не знала парламентарного образа правления, и такие представительные собрания, как Безумный Парламент в Оксфорде или революционные Генеральные Штаты Франции 1355 года, пытавшиеся учредить нечто вроде кабинета, были лишь исключениями. Хотя Собору не принадлежало право настаивать на обязательном приглашении в царский Собор тех или иных лиц, роль его в общей политике страны была огромна. Мы имели уже случай показать, что вопрос о войне и мире решался согласно с его мнением. Оставление Азова и присоединение Малороссии также имели место в полном соответствии с его желаниями. И хотя Собору было отказано в праве выбора министерства, но он пользовался правом гораздо более важным — правом избрания царя. В этом отношении ему не приходилось завидовать ни английскому парламенту, ни французским Генеральным Штатам.

Пока новая династия Романовых оставалась верна обязательствам, принятым на себя царем Михаилом, т. е. в течение первой половины XVII века голосование налогов было в такой же мере функцией русского представительного собрания, в какой оно составляло функцию английского и французского, германского и испанского собраний. В течение большей части царствования первого Романова ни один налог, ни один дарственный сбор не взимался без согласия Собора. Такое строгое соблюдение его прав в области финансов требовало периодического созыва делегатов, совершенно так же, как это стало необходимым в Англии задолго до введения трехлетних и семилетних парламентов. За исключением указанного выше периода Соборы созывались нерегулярно и лишь тогда, когда правительство имело в них нужду. Как и другие представительные собрания, они созывались и распускались государем и не имели права собираться по собственной инициативе.

Чтобы составить себе представление о том, что дали России Земские Соборы, мы должны изучить их роль в устранении административных злоупотреблений и преобразовании суда. Вспомним, как часто они восставали против олигархического правления бояр, против деспотизма воевод, против развращенности и лихоимства московского чиновничества. Вспомним, сколько раз они выступали защитниками правосудия и равенства, борясь против системы судебной неприкосновенности, против ничем не оправдываемой раздачи казенных земель и против податных изъятий, которыми пользовались дворянство и духовенство. И нам нетрудно будет признать, что их влияние было действительно благотворно. Несколько раз им выпадала честь участвовать в крупных административных и судебных преобразованиях, как например в кодификации законов и отмене местничества. Внешняя политика также неоднократно обсуждалась соборами — с пониманием дела, со здравым практическим смыслом. Их религиозные и патриотические чувства не заслоняли перед ними опасностей новой войны и необходимости оставления приобретения, совершенного без всякого труда. С другой стороны, естественное отвращение к новым налогам не помешало им протянуть руку помощи братьям-православным, когда последние боролись за свое освобождение от религиозных преследований католической Польши. Хотя они и воспротивились возможности присоединить Азов, тем не менее в другом случае эти же представители великорусского народа открыто выразили свое желание объединиться с Малороссией, несмотря на риск новой войны, неизбежно связанной с увеличением налогов. В Смутный Период они явились защитниками национальной идеи, сопротивляясь всякой политической комбинации, которая могла бы завершиться подчинением России иностранному государю. В злополучные дни, когда столько провинций было занято польскими солдатами, когда бояре наполовину склонялись в пользу польского королевича Владислава, когда Новгород отдельно заключил мир со шведами и был готов признать сомнительные права шведского претендента, политическое единство России нашло себе защитников лишь в рядах низших сословий, представленных на Соборе.

История былых русских парламентов представляет, конечно, меньше драматического интереса, нежели история английских парламентов или французских Генеральных Штатов. Очень редко случалось, чтобы между различными сословиями, созванными на национальное собрание, вспыхивали раздоры. Не было на них ни грубых нападок, с какими делегаты дворянства обрушивались на третье сословие на собраниях Генеральных Штатов 1613 года. Не было и союзов или соглашений между сословиями, вроде тех, которые не раз давали возможность английским баронам и burgess одерживать над королем явную победу. Язык, который употребляли русские представители в обращении к государю, был скромен и иногда даже с рабским оттенком: они обыкновенно называли себя «холопами Его Величества». Но, делая это, они никогда не забывали своих обязательств по отношению к избирателям, обязательств, состоявших прежде всего в том, чтобы открывать правительству глаза на «все несправедливости, грабежи и притеснения, совершаемые его чиновниками». Это — подданные, сознающие свой долг перед государем и страною, готовые пожертвовать жизнью и имуществом на защиту действительных интересов отечества; но это не рабы, боящиеся открыть рот или оскорбить слух монарха искренним рассказом о своих обидах. Их преданность царю равна их преданности греческой церкви: они православные и потому готовы отдать свою кровь на защиту своей веры, наивно воплощаемой, какой это иногда бывает, в изображениях святых. Но они нисколько не склонны к клерикализму и не видят ничего дурного ни в обложении духовенства налогами, ни даже в секуляризации их имущества в пользу страны или в пользу военного сословия. Так как члены Соборов и сами были неграмотны, то нисколько не удивительно, что они не принимали никаких мер для увеличения числа школ и воспитательных заведений. По всей вероятности, это единственные представительные собрания, ни разу ни слова не сказавшие о науке и просвещении. И именно невежеством членов объясняются, главным образом, столь малорациональные взгляды Соборов на торговые сношения с иностранными государствами; неудивительно, что вся торговая политика сводилась в их представлении к ограничению конкуренции со стороны восточных и западных купцов.

Кроме Собора, царю в его правительственной и судебной деятельности помогала, в качестве постоянного совещательного утверждения, Боярская Дума. Русские и иностранные современники одинаково свидетельствуют, что, начиная с Алексея, цари стали реже созывать думу, решая время от времени весьма важные вопросы единолично или же по совету не только членов Думы, но и людей, к этому учреждению не принадлежавших. Об этом ясно говорит англичанин Флетчер, который является, быть может, лучшим знатоком России времен Алексея. Его свидетельство подтверждается Котошихиным, который, в общем, довольно неблагосклонен к людям, составлявшим Думу. По его словам, они заседали, свесив головы и не раскрывая рта. Общая формула принятых царем решений упоминает, либо, что бояре присутствовали на дебатах, либо же, что они ответили на вопрос, предложенный царем. Что касается компетенции Думы, то она сильно менялась в зависимости от потребностей момента. В правление Михаила бояре, заседавшие в совете, призывались обыкновенно к отправлению обязанностей верховного суда. В качестве судей они не только имели совещательный голос, но и постановляли решения в отсутствие царя.

С другой стороны, в правление Алексея, второго царя из дома Романовых, получила начало некоторая иерархия между различными высшими правительственными учреждениями или приказами, и одна лишь Дума имела право заседать без царя в «золотой комнате» и решать там вопросы внутреннего управления, которых приказы не смели касаться по собственной инициативе. Эти административные вопросы обыкновенно обсуждались не всей Думой, а лишь теми из ее членов, которых царь специально назначал к участию в таких совещаниях и которые одни только и составляли расправную палату. Их ведению подлежали дела, не предусмотренные законом или же возбуждавшие сомнение в правильном его толковании. На рассмотрение этого маленького совета поступали также все вопросы, по которым не могло состояться единогласное решение членов приказа. Таким образом, в России, как и в других европейских странах, совет монарха — curia regis заключал в себе зародыши верховного суда и высшего административного учреждения. И то, и другое учреждение находились в руках русского дворянства, которое также заведывало различными приказами и таким образом направляло и разрешало самые разнообразные государственные дела. Членам того же дворянства царь поручал командование армией; последняя была составлена преимущественно по образцу феодальных войск, служба которых оплачивалась не столько деньгами, сколько дававшимися в пожизненное владение землями. Наконец, дворянам же было поручено и управление провинциями. Никто, кроме дворянина, не мог быть воеводой и, в качестве такового, добывать средства к жизни путем постоянного вымогательства различных приношений. Слово «кормление» достаточно красноречиво само по себе, и при виде воеводы, просящего у царя на кормление город или провинцию, не остается сомнения, что лихоимство законное предшествовало в русской истории лихоимству незаконному, еще и ныне распространенному.

Так как дворяне, которым царь поручал заведывание административными и судебными делами своего государства, не отличались ни образованием, ни особенным вниманием к делам, то в помощь им назначались несколько главных дьяков и более или менее значительное число писцов. Сверх того, множество неофициальных писцов, неимущих грамотеев, добывали себе средства к жизни составлением частных актов, вроде прошений в суд от истца или возражений ответчика; ибо, по господствовавшей в судах того времени формалистской системе весь процесс целиком производился письменно. Когда царь желал назначить кого-либо в ту или иную специальную отрасль администрации или суда, он издавал приказ, объявлявший, что такому-то лицу предписано впредь заниматься такими-то делами. Но так как для одного человека там бывало слишком много дела, то в помощь ему назначались два или три дворянина из низшего слоя, сверх одного или нескольких дьяков, занятых письмоводством. Различные присутственные места, созданные таким образом и известные под именем приказов, имели свой особый бюджет. Ввиду этого некоторые налоги или государственные монополии передавались исключительно тому или иному приказу.

В распределении государственных дел между приказами незаметно никакой идеи о строгом разделении функций между чиновниками сообразно с логическим разделением всей сферы внутреннего управления на разнообразные и отличные друг от друга отрасли. Таким образом, несколько отдельных и независимых друг от друга приказов занимались финансовыми и военными делами, а новоприобретенные области, как Казань, получали особое управление вместо того, чтобы их дела ведались вместе с делами остального государства. Чтобы показать на примере, как были образованы приказы, перечислим некоторые из них. Приказ Большого Дворца заведывал снабжением царского двора хлебом, медом, пивом и вином и управлял посадами и деревнями, принадлежавшими казне; таким образом, он исполнял и судебные обязанности, разрешая гражданские тяжбы жителей этих посадов и деревень, по крайней мере — пока для этой цели не был учрежден особый судный приказ Большого Дворца. Этому приказу принадлежало также право назначения воевод во все зависевшие от него города. Особенно странно, что тому же приказу были подведомственны все гражданские интересы духовенства как белого, так и черного; под последними разумелось духовенство монашеское. Все гражданские тяжбы духовенства разбирались этим приказом, по крайней мере до 1640 года, когда был учрежден новый приказ — Монастырский; однако последний просуществовал лишь до 1677 года и был снова присоединен к приказу Большого Дворца. Если прибавить, что время от времени учреждался специальный приказ для снабжения дворца хлебом, другой — для наблюдения за производством серебряной и золотой посуды к царскому столу и церковной утвари, а третий — для своевременного служения панихид по покойным царям, великим князьям и членам царствовавших домов, то ясно станет, какая царила путаница в распределении функций между этими учреждениями.

Нам незачем приводить список хотя бы важнейших из приказов. Достаточно будет отметить, что особый Посольский приказ ведал дела по дипломатическим сношениям, как и с агентствами других стран, учрежденными в России. Возбуждался ли вопрос о разрешении иностранцам въезда в Россию или о разрешении русским выезда из нее — оно подлежало компетенции названного приказа. Он же являлся и чем-то вроде высшего почтового управления, так как почта находилась в руках иностранцев и функционировала лишь по большим дорогам, ведшим за границу. Назначение пожизненных бенефиций в вознаграждение за военную службу было сосредоточено в руках другого специального приказа — Поместного. Заведывание армией было разделено между большим числом учреждений этого рода: одно ведало стрельцов — постоянное пехотное войско, созданное во времена Василия III, другое — недавно — в царствование Алексея — образованную кавалерию, еще два других — легкие казачьи войска и иностранные полки, находившиеся на русской службе, и т. д. Равным образом, и финансовое управление находилось в ведении нескольких приказов и одного специального — так называемой Большой Казны. Кроме того, некоторые отдельные провинции, как Сибирь, Малороссия и прежнее Казанское царство находились в заведывании особых приказов. Этих кратких указаний об организации русских приказов вполне достаточно, чтобы показать отсутствие строгого разделения функций финансовых, административных и судебных в течение XVII века, хотя некоторые приказы — например так называемый Разбойный, уже имел вид уголовного суда для тяжких преступлений.

Обратимся теперь к низшим и подчиненным судам. Со времен Ивана Грозного уголовные преступления разбирались в первой инстанции выборными судьями округов, называвшимися старостами; позже компетенция этих судей была распространена, по крайней мере в городах, и на гражданские дела. Но выборные судьи жили не жалованьем, а вознаграждением с тяжущихся, и потому стали вскоре столь же вредными и ненавистными, как и служившие по назначению воеводы. Впрочем, система разрешения гражданских споров выборными судьями применялась, по-видимому, не особенно строго, иначе бы члены собора 1642 года не жаловались на то, что их разоряют воеводы, назначенные в города вопреки существовавшему некогда обычаю посылать их только в пограничные крепости. И если вспомнить, что уголовное правосудие, отправлявшееся воеводами и их дьяками, было столь же бесчеловечно, как и во всей остальной Европе того времени, то нечего будет удивляться бесконечным жалобам на обращение с виновными и ненависти простого народа к русским боярам, занимавшим судебные должности. Смертная казнь, например, назначалась не только за убийство, но и за всякие государственные и религиозные преступления: фальшивомонетчикам вливали в горло расплавленный металл; а преступивших словом против особы царя наказывали кнутом и отрезали им язык.

Усилению ненависти простого народа к высшим классам способствовало в эту эпоху еще и то обстоятельство, что русское дворянство при прямой поддержке царя завершило столетний процесс превращения русского крестьянина из свободного земледельца в раба. Этот вопрос, заслуживающий специального изучения, не может быть изложен здесь с необходимыми подробностями. Мы ограничимся кратким указанием тех фактов, которые вызвали уничтожение некогда существовавшего права сельских арендаторов быть выкупленными в случае замедления в платеже арендных денег каким-нибудь соседним дворянином, переселявшим их затем на свои собственные земли. Обыкновенно этим обычным правом пользовались наиболее богатые из дворян. Поэтому неудивительно, что, желая оградить интересы менее богатых, правительство ограничило право крестьян переходить от одного помещика к другому одним определенным днем по окончании жатвы — Юрьев день — и разрешило помещикам искать беглого крестьянина в течение пяти лет со времени его побега.

Меры этого рода были приняты в конце XVI столетия, когда Борис Годунов, избранный впоследствии на царство, был всевластным правителем страны при неспособном сыне и преемнике Ивана Грозного. Поэтому неудивительно, что в смутное время русские крестьяне решили выставить и своего претендента; таковым был самозванец Болотников. Он не внушал никакого доверия ни высшим сословиям, ни средним, но — по документам того времени — за него стояли беглые крепостные крестьяне и недовольное население пограничных городов. Казаки и стрельцы также в числе первых оказали ему поддержку. Говоря в своих проповедях о разосланных новым претендентом грамотах, патриарх Гермоген сообщает, что в них заключался приказ всем боярским крепостным убивать своих господ и истреблять их семьи. Болотников обещал, что боярские имения и бенефиции перейдут в руки простого народа и что крестьяне наравне с другими получат право быть воеводами и дьяками. По так называемым Никоновым летописям эти обещания легко нашли себе веру. Жители городов захватили бояр и бросили их в тюрьму; их дома подверглись разрушению, их имущество — грабежу, их женщины — насилию. Предводительствуемые Болотниковым, который сам был беглым крепостным, отряды бунтовщиков подступили к самой Москве. Другие отряды составились из финских инородцев, известных под именем мордвы и восставших оттого, что русские колонисты и служилые люди завладели их лучшими землями; они охотно стали под знамя четвертого претендента, терского казака, выдававшего себя за Петра, сына царя Феодора. Все эти отряды были, разумеется, в конце концов уничтожены, но сам факт восстания крестьян по призыву претендента для протеста против общественного строя страны внушал сомнения насчет возможности доведения до конца закрепощения крестьян. К несчастью, Романовы не обратили никакого внимания на это предостережение и царь Алексей ввел в Уложение главу, по которой запрещалось кому бы то ни было принимать на свои земли беглых крестьян; предельный срок, по истечении которого владельцы теряли право требовать обратно своего крепостного, был, таким образом, отменен.

До какой степени простой народ был возбужден тем злом, которое причинял ему социальный и политический гнет высшего дворянства, показывает необычайная быстрота, с какою бунт донского казака Степана Разина, в царствование Алексея, превратился в массовое восстание всех угнетенных, начиная с рабов и крепостных, продолжая приволжским населением и кончая казаками, составлявшими гарнизон в некоторых пограничных городах. Глава бунтовщиков так говорил людям, которых он звал в свое войско: «Я пришел бить бояр да богатых, но я друг всех бедных и простых». Этим очень хорошо объясняется общий характер восстания или, вернее, ряда восстаний, связанных с именем Разина. Начались они в 1668 году экспедицией на стругах на восточный берег Каспийского моря, откуда атаман вернулся, нагруженный добычей, и откуда ему дали вернуться, несмотря на совершенные им и увенчавшиеся успехом нападения на некоторые стрелецкие полки и царицынского воеводу. Хотя и прощенный царем, Разин тем не менее и в следующие годы продолжает нарушать народное спокойствие и подготавливает новый набег, еще более значительный. Тем, кто раскаивался в своем присоединении к нему в предыдущий раз, он обыкновенно говорил: «Вы сражаетесь за этих изменников-бояр, я же с моими казаками за великого государя, царя». Во время второго восстания, исподволь подготовленного, Степаном были взяты города Царицын и Астрахань. Воевода, князь Прозоровский, и архимандрит — оба были казнены: их сбросили с верхушки соборной колокольни.

Оттуда Разин направился вверх по Волге. Как только он показался под Симбирском, жители открыли городские ворота; но Кремль оборонялся от нападавших стрельцами и воеводой. Целый месяц глава мятежников оставался перед этой деревянной крепостью не будучи в состоянии ни взять ее приступом, ни сжечь, но все это время его армия увеличивалась толпами рабов, крепостных и местных инородцев — черемисов, чувашей и мордвы. Хотя войско, посланное из Казани под начальством Барятинского, и одержало над этими толпами решительную победу, тем не менее восстание еще не было подавлено. Разосланные Разиным грамоты возымели свое действие на местное население, как и на крепостных, приписанных к монастырям и епархиям. Вследствие этого была захвачена и разграблена Макарьевская лавра, куда многие богачи спрятали свои сокровища. Одновременно в частных владениях князя Одоевского, расположенных в Пензенской и Тамбовской губерниях, восстание сделалось всеобщим. Очень часто во главе взбунтовавшихся крестьян становились священники, как например священник Савва в Темниковском уезде.

В конце концов, воеводы подавили восстание страшной резней. Отрезав бунтовщикам руки и ноги, они разослали их объявить и наглядно показать жестокую участь, ожидавшую всех, кто вздумает присоединиться к Разину. Последний же снова убежал на Дон, но был на этот раз выдан атаманом небунтовавших казаков. Ужасная участь ожидала его в Москве. После бичевания и пытки огнем его подвергли новому мучению: холодная вода капля за каплей падала на его предварительно обритую голову; лишь спустя несколько дней он, еще живой, был четвертован, а внутренности его брошены собакам. Несмотря на все эти пытки, бояре не могли вырвать у Степана перед смертью признания, куда он скрыл свои сокровища. Мятежник умер, ни одним словом не обнаружив своего страдания.

Разин вел войну с боярами. На этих же бояр указывали, как на виновников того, что приднепровские казаки, насильственно отделившиеся от Польши и заключившие с Россией договор о подданстве при Богдане Хмельницком, нарушили свою присягу при следующем гетмане Выговском. Последний утверждал, что боярин Шереметев, присланный в Малороссию царем Алексеем, вымогал бесчисленные суммы денег и назначал в города воевод без предварительного соглашения с гетманом.

Но не только в делах гражданской администрации причиняло существенный вред стране аристократическое правление бояр и дворян. Сохранение феодально-аристократической организации армии угрожало в то же время самой безопасности и независимости русского государства.

В смутное время в войне с Польшей и Швецией Россия далеко не имела успеха. Тщетно, уступая влиянию своего отца Филарета и вопреки своему собственному желанию, пытался Михаил возобновить неприятельские действия против Польши. Смоленск был осажден армией Сигизмунда, весь гарнизон целиком должен был капитулировать, и, по позорному договору, Россия уступила требованиям поляков и отдала им этот древний город и все Смоленское княжество. Главная причина всех неудач, понесенных Россией в первой половине XVII столетия, заключается, несомненно, в том, что тогда как Швеция со времен Густава Адольфа и в известной мере Польша обладали постоянными войсками, всегда готовыми выступить в поход, главная часть русских сил состояла из феодальных отрядов, служивших не за определенное жалованье, а за уступленные им во владение земли. Пока свободные русские крестьяне продолжали арендовать земли владельцев, последние, живя с арендных денег, вносимых этими фермерами, с меньшим трудом могли более или менее полно отправлять свои военные обязанности. Они вооружали своих людей и приводили их часто издалека по первому призыву царя. Но когда распространилось крепостное право, система обработки земли мелкими участками, проектировавшаяся крестьянами, которые выделяли в пользу землевладельца определенную часть годового сбора, была заменена системой огромных экономий, эксплуатируемых самим собственником, который обрабатывал все имение целиком с помощью крепостных; последние удерживали в общем пользовании некоторую часть поместных земель. Слишком занятый повседневным делом управления и наблюдения за этими бесплатными рабочими землевладелец находился в невозможности подчиниться требованию немедленной явки на службу. Число людей, не исполнявших своих обязанностей по защите страны, значительно увеличилось, несмотря на суровые наказания, налагавшиеся на уклонявшихся. Они были известны под специальным названием нетчиков. С другой стороны, среди тех, кто являлся на зов, многие приходили с отрядами либо совершенно недостаточно вооруженными, либо же очень плохо обученными; земледелец не желал тратиться на полное вооружение, как и не хотел отрывать крестьян от плуга на продолжительное время, чтобы они могли усвоить необходимую военную подготовку.

Вот почему по силе сопротивления чужеземному вторжению Россия отстала от других европейских государств. Неудивительно, что с середины XVI столетия цари пытаются наряду с феодальным ополчением ввести постоянное войско, обученное и вооруженное по иностранному образцу, или нанять на свою службу за определенное жалованье иностранных солдат и чужеземные отряды. Так были образованы пехотные и кавалерийские полки, отданные под начало иностранных офицеров и составленные из людей, навербованных по рекрутскому набору, или из добровольцев. В войне с Польшей в 1632 году Россия имела шесть таких государственных полков, насчитывавших вместе десять тысяч солдат, которые были обучены обращению с огнестрельным оружием и получали регулярную плату. При Алексее это число почти учетверилось. Тогда, действительно, в мирный период двадцать пехотных полков, так называемые стрельцы, составляли гарнизон Москвы, и такое же число полков было распределено по другим местам. Каждый полк насчитывал от восьмисот до тысячи человек.

Подобное изменение в воинском режиме по необходимости вызвало увеличение государственных расходов, а вследствие этого и размер прямых налогов. Таким образом, Россия очутилась в положении Франции при Карле VII — в эпоху, когда учреждение постоянной армии известным ордонансом о жандармерии повлекло за собою введение постоянного налога — королевского сбора (taille royale). Неудивительно, что в XVII веке так называемая стрелецкая подать стала в России важнейшим из прямых налогов. В XVI веке она состояла преимущественно из небольших платежей натурою — обыкновенно зерном. С этих же пор она становится налогом, выплачиваемым деньгами. Чтобы увеличить общий доход этого налога, правительство в 1679 и 1781 годах изменило способ его раскладки, приняв за единицу обложения двор вместо определенной поверхности земли, называвшейся сохой.

Но это увеличение государственных расходов вызвало также повышение и косвенного обложения. Таможенные и акцизные пошлины поднялись в 1680 году до сорока пяти процентов всего бюджета, в то время как прямые налоги разного рода составляли лишь сорок три процента. Но, принимая во внимание, что налоги поступали чрезвычайно медленно и что размеры недоимок часто достигали двух третей предполагавшейся к получению суммы, нисколько не удивительно, что правительство все чаще бывало вынуждено прибегать к чрезвычайным сборам.

И таким образом, когда правительство бывало не в состоянии привести доходы в равновесие с расходами, оно отнимало у купцов и ремесленников двадцатую и даже десятую часть их доходов. Из этого легко видеть, что военные и финансовые затруднения, угрожая безопасности страны, потребовали в конце XVII столетия особенного внимания со стороны правительства. Поэтому некоторые новейшие историки, между прочим и профессор Милюков, выдвинули весьма справедливую гипотезу, что петровские реформы были прежде всего вызваны невозможностью улучшить положение России в ряду иностранных держав, не перестроив ее социального, военного и финансового положения.

Такова в кратких чертах картина русских учреждений в том виде, в каком они существовали до крупных изменений, введенных Петром и Екатериной. Эти реформы, как мы далее увидим, наделили Россию военным и гражданским строем, весьма похожим на военный и гражданский строй европейских бюрократических монархий XVII века; но реформы эти были бессильны сразу изменить духовный склад народа, который развивался в значительной степени под влиянием восточного деспотизма, тяготевшего над ним в течение нескольких веков. Любопытно отметить, что европейские путешественники, посещавшие Россию в XVI и XVII столетиях, постоянно рассуждают о том влиянии, какое оказывали на психологию русского народа учреждения страны. «Спрашиваешь себя, — говорит Герберштейн, — отсутствие ли просвещения в народе сделало необходимой тиранию правителей, или же эта последняя сделала народ невежественным и жестоким». По словам того же автора, москвитяне были настолько хитры и плутоваты, что с тех пор, как Новгород и Псков были завоеваны Иваном III и Василием, жители этих городов, войдя в тесные сношения с москвитянами, стали совершенно также нечестны в делах, тогда как раньше они пользовались как раз обратной славой. Другая черта характера, отмечаемая Герберштейном, это — величайшее презрение москвитян ко всякого рода труду. Иначе, конечно, и не могло быть в стране, где труд лежал на рабах и крепостных.

В то же время строго соблюдались в повседневной жизни различия положений. Так, например, человек низкого происхождения и небогатый не смел въехать верхом на лошади во двор человека, более высокого по положению. Даже мелкие дворяне не любили показываться в народе из опасения уронить свое достоинство. Они до того боялись смешаться с толпою, что тот, кто имел немного денег, не согласился бы совершить пешком малейшую прогулку, хотя бы через пять домов от своего, без того чтобы за ним не следовала оседланная лошадь.

Когда мы сравниваем это утверждение австрийского путешественника с современными описаниями итальянских, французских, английских, датских или шведских авторов, один факт обращает на себя внимание, а именно, что все они указывают те же черты характера и что все они считают их в большей или меньшей степени продуктом политического строя страны или, по крайней мере, навеянными последним. Низкое раболепство перед высшими и безграничная надменность по отношению к подчиненным царит, по этим рассказам, в высших слоях. Царь без всякого колебания налагает телесные наказания на людей из его свиты. Иезуит Антоний Поссевин, который объехал Россию во времена Ивана III и небольшое сочинение которого, под названием «Московия», появилось почти на всех европейских языках, не считая латинского издания, сообщает, что даже члены наиболее знатных фамилий не были защищены от подобного обращения. Неудивительно, что помещики и дворяне поступали таким же образом со своими подчиненными. В многочисленных сочинениях поучительного характера, появившихся на древнерусском языке, чрезвычайно рекомендуется практика наказывания крепостных, детей и слуг и проповедуется спасение души через страдания тела. Некоторые русские историки, в том числе и Забелин, утверждают, будто отношения высших к низшим носили патриархальный характер в течение всего периода, предшествовавшего перестройке России на иностранный лад. Отношение царя к боярам было, по их словам, совершенно того же характера, как отношение главы семьи к жене, детям и прислуге. Быть может, это и верно, но этого недостаточно, чтобы объяснить, почему русский боярин не считал себя обесчещенным такими актами, которые французскому дворянину показались бы тягчайшим оскорблением его чести. И следующее описание показывает, что время не принесло с собою никаких значительных изменений. В 1652 году, во время прощания царя Алексея с войском, отправлявшимся под начальством князя Трубецкого на войну против поляков, бояре и служилые люди отдали царю честь таким образом: «они целовали ему руку после того, как отбивали земные поклоны — наиболее молодые семь раз, а главные начальники тридцать раз».

В частной жизни мы находим те же проявления раболепства со стороны жены, детей и слуг. В одном из многочисленных сочинений о способе управления домом мы читаем, что муж и глава семьи должен поступать по отношению к своей жене, детям и слугам совершенно так же, как настоятель монастыря, который, не колеблясь, налагает наказания на тех, кто уклоняется от правильного пути. «Если муж видит, — гласит текст, ошибочно приписываемый сотруднику Ивана Грозного, священнику Сильвестру, — что его жена или его слуги не ведут себя, как следует, он должен наказать их умеренно и наедине. Он поступает также со своими сыновьями и дочерьми». Бейте своего сына, когда он молод, и он будет заботиться о вас в старости. Если вы его любите, увеличьте число ударов. Не позволяйте ему делать, что он хочет, но пересчитайте ему ребра. Ничто с таким искусством, пользой и верностью не внушит жене страха и повиновения, как хорошая порка, совершенная самим мужем. Женщина, по чрезвычайно распространенному на Востоке убеждению, есть в некотором роде существо нечистое.

Русские церковные писатели средних веков весьма серьезно обсуждали вопрос, не становится ли нечистой комната, в которой замужняя женщина родила ребенка. В течение трех дней не следовало входить в эту комнату, после чего нужно было ее вымыть и прочесть в ней молитву. Тот же автор задается вопросом, что следует делать, если женщина вложит свой платок в богатые церковные облачения. Не должен ли он считаться нечистым? Само собою разумеется, что под влиянием подобного суеверия русская женщина считала высшим женским идеалом уединенную и глухую жизнь монахини. Герберштейн говорит, что женщина, допускающая, чтобы ее видели иностранцы, считается в Московском государстве непристойного поведения. Редко разрешается женщине пойти в церковь и еще реже на собрания подруг. Хозяйка дома не обедает с гостями. Котошихин сообщает, что она появлялась лишь на несколько минут перед обедом, чтобы поздороваться с приглашенными и принять их приветствия.

Отсутствие политической свободы и социального равенства было источником и других малосимпатичных черт характера россиян. В своей весьма известной книге о Русской Республике Флетчер говорит, что много выстрадавший от грубости и жестокости высших слоев простолюдин становится столь же жестоким в отношении к низшим. «Этим объясняется, — говорит автор, — почему крестьянин, который пресмыкается у ног дворянина, сам становится ужасным тираном, как только сила оказывается на его стороне». Этим социальным неравенством объясняется также огромное число убийств и грабежей, ежегодно совершавшихся в стране. Впрочем, Маржере (Margeret) указывает другую причину этого явления: «дворяне не дают достаточно пищи своим крепостным, что заставляет их нападать по ночам на прохожих и отбирать у них их имущество». Тирания власть имущих также имела свое влияние. По словам английского писателя, Дженкинса, показания которого подкреплены русским писателем, Иваном Тимофеевым, россияне «чрезвычайно лживы и весьма лицемерны; они очень часто меняют свои намерения, постоянно вертясь, словно жернов».

Почти все иностранные авторы единодушно утверждают, что русские были чрезвычайно невежественны. Поссевин говорит: «Чтение и письмо — это существенные предметы, которым они обучаются в своих школах. Кто же пожелал бы приобрести какие-нибудь другие знания, тот навлекает на себя подозрения и подвергается преследованиям». Этот автор полагает, что московские правители намеренно держат своих подданных в грубом невежестве.

С этой целью они не разрешают им ездить за границу, вполне основательно думая, что людей более просвещенных было бы трудно держать в полном порабощении. Маржере заявляет, что невежество народа составляет причину его крайней набожности. Ибо народ усердно посещал храмы и по нескольку часов простаивал на церковной службе. Антиохийский епископ, посетивший Россию в середине XVII века, не мог выдержать долгих часов, которые москвитяне проводили на ногах в церквах. Поль д’Але (d’Alep), описавший путешествие епископа, говорит, что в пост русские простаивали в церкви от девяти до шестнадцати часов, часто по ночам, и что иногда они казались почти мертвыми от усталости, голода и бдения. Эта чрезвычайная набожность укоренилась, главным образом, с того времени, как брак Ивана III с последней представительницей дома византийских Палеологов, Софьей, внушил москвитянам убеждение, что их государство должно стать третьим Римом — четвертому же никогда не бывать. Народ привык также сравнивать себя с новым Израилем. И на основании всего этого он верил, что его страна должна занять первое место среди всех христианских государств.

Невежественные, пустые и ленивые москвитяне не искали других наслаждений, кроме пьянства и грубого разврата. Народ, который боялся выражать свои личные мнения и который запирал женщин в своего рода домашней тюрьме, называвшейся теремом, не мог, конечно, искать удовольствия в беседе и обществе благовоспитанных женщин. Все иностранцы единодушно утверждают, что потребление спиртных напитков было весьма распространено в Московском государстве как среди мужчин, так и среди женщин и детей. Маржере отмечает этот факт так же, как и Даниель Принтц, обвиняющий русских также и в чудовищном разврате, который весьма часто принимал совершенно восточную форму.

Хотя мы и готовы допустить, что в этих рассказах иностранцев много преувеличений, и утверждать, что они были предубеждены либо плохо осведомлены, тем не менее мы должны сделать тот вывод, что деспотическое правление, последовавшее в России за периодом многочисленных республик, из которых каждая выбирала себе государя из дома Рюрика и заключала затем с этим государем договор, точно определявший права и обязанности обеих сторон, что это деспотическое правление оказало на духовный склад народа далеко не благотворное влияние. И именно отсутствие просвещения, личной энергии и веры в себя сделало столь тяжелой задачу преобразования России по европейскому образцу. И с этими же недостатками национального характера мы встречаемся и ныне, когда пытаемся объяснить, почему сильный и способный народ не обладает политической свободой и самоуправлением, которые необходимы для полного развития его моральных сил. Учреждения исчезают легче, нежели образовавшиеся под их влиянием черты характера. И если в наши дни Россия не имеет больше ни бояр, ни крепостных, она, тем не менее, еще страдает от духа социальной несправедливости и от отсутствия гражданской свободы, на которые опирались и восточный деспотизм Ивана Грозного, и псевдо-патриархальная власть Алексея.


Глава IV
Политические учреждения России в XVIII веке. — Реформы Петра Великого

Царствование Петра Великого является поворотным пунктом в истории России. Если Россия представляет собою в настоящее время европейское государство, то этим она обязана Петру, ибо Петр, найдя Россию восточной державой с единственной удобной границей — побережьем Каспийского моря (Архангельск благодаря своему слишком северному положению не мог играть серьезной роли в европейской торговле), сделал из нее соперницу Швеции на Балтийском море и открыл ей путь к югу взятием Азова. Чтобы достигнуть этого, он преобразовал армию, создал флот и совершенно изменил финансовый строй и гражданское управление своей страны, положив конец существованию собора, думы, приказов и воевод. На их место он установил, как мы увидим дальше, бюрократическую систему централизованного управления, которая, впрочем, в отношении городов не исключала вполне местного самоуправления. Во всем этом Петр следовал только примеру западных народов. И было бы смешно порицать его за то, что он не сохранил или даже не развил элементов представительного правления, содержавшихся в тех бледных копиях иностранных сеймов и парламентов, какими являлись соборы в XVI и XVII вв. Коренная реформа, которую Петр хотел провести в общественном и моральном быту нации, не могла быть совершена собранием людей, пропитанных религиозными суевериями и классовыми предрассудками, очень часто безграмотных и потому совершенно не заботившихся об образовании народа. Русские соборы, вероятно, единственные представительные собрания, которые никогда ни одним словом не обмолвились о науке и искусстве. Они также протестовали против свободы, которою пользовались иностранные купцы. Вся их торговая политика сводилась к уничтожению конкуренции.

Было ясно, что с помощью такого собрания вряд ли когда-нибудь осуществилась бы общая реформа. И понятны поэтому причины, по которым Петр — величайший из русских революционеров не пытался никогда приобщить соборы к своему делу. Просвещенный деспотизм видел, что в России было также трудно идти рука об руку с представительными собраниями, как в Австрии во времена Иосифа II. А чтобы понять, что помешало дальнейшему развитию русских национальных собраний, нужно вспомнить, что эпоха, в которую гений Петра связал Россию нитями деятельных, оживленных сношений с европейскими державами, вовсе не была золотым веком представительного образа правления. Когда соборы стали пускать корни в русскую почву, на всем континенте начался уже упадок совещательных собраний. Последнее собрание Генеральных Штатов во Франции имело место в 1614 году. После Мюнстерского договора немецкий рейхстаг и собрания земских чинов потеряли всякое политическое значение. Та же участь постигла собрания кортесов в Кастилии и Арагонии и областные сеймы в Венгрии и Богемии. Во всей Европе самодержавие становилось господствующим принципом исторического момента. Мог ли при таких обстоятельствах Петр вынести из своих продолжительных путешествий по Западу особенное уважение к представительным учреждениям?

Наоборот, Франция, Германия, Швеция могли его научить, какими способами монархическая власть уничтожала всякие препятствия, которые ставили ее усилению дворянство, духовенство и третье сословие. Лучшими союзниками в этой долгой борьбе были государственные чиновники — люди подобранные, самостоятельно выдвинувшиеся, люди, ничем не обязанные происхождению, всем обязанные своим талантам и усердию. Хорошо оплачиваемые монархом они могли добиться такой личной независимости от различных сословий и партий, которая делала их единственными толкователями верховной воли, выраженной в законах и указах. Объединенные в большие совещательные учреждения, чиновники имели возможность обсуждать и регулировать текущие государственные дела с беспартийностью, присущею коллективному решению, и с знанием и опытом, вынесенными из продолжительного отправления общественных функций. Областное управление всецело доверялось делегатам этих самых учреждений, людям назначаемым и отзываемым по воле монарха. Таким образом, коллегиальные собрания, поставленные во главе различных ведомств, могли централизовать в руках своих членов заведывание как делами общегосударственными, так и местными делами. Лучшим типом такой бюрократической машины была французская администрация при Людовике XIII и кардинале Ришелье. Королевский совет с его все возрастающим как в административной, так и в судебной области авторитетом, различные высшие суды, контролировавшие государственную отчетность, финансы, казначейство, управление государственными имуществами, лесами, не говоря уже о парламентах и об апелляционных судах, — таковы были коллегиальные учреждения, которые посредством уполномоченных, называвшихся интендантами (это были предшественники теперешних префектов, набиравшиеся в рядах низших служащих Государственного совета), всецело руководили полицейской, судебной, финансовой отраслью управления провинции. Франция была, вероятно, первой страной, не считая итальянских княжеств, которая с успехом применила у себя систему коллегиальных учреждений и централизованного управления. Но она была далеко не единственным примером хорошо построенной бюрократической системы. Когда Петр начал свои странствования по континенту, все расхваливали Швецию за то, что она довела до совершенства эту самую коллегиальную систему в центральном и местном управлении; Петр сам видел, как функционировали эти учреждения в балтийских провинциях, составлявших тогда часть Швеции, или на юге Финляндии, тоже связанной тогда со Шведским государством.

В этой главе мы хотим обратить внимание читателя на одну часть многосторонней деятельности великого императора, которому Россия обязана тем, что стала европейским государством. Это не самая важная часть его деятельности, не та, результаты которой могли предстать с очевидностью перед последующими поколениями. Дело идет о коренном переустройстве центрального управления России. Нет сомнения, что распространение знаний вообще и особенно технических, открытие теремов — части домов, обитаемые женской половиной семей — для свободного общения обитательниц их с внешним миром, уничтожение старого предрассудка, заставлявшего ценить человека по его происхождению, а не по его достоинствам, сделали больше для преобразования русского государства, чем введение бюрократических учреждений, заимствованных за границей. В частности, именно последние реформы имеют в виду противники величайшего из Романовых славянофилы, когда объявляют Петра злым гением, помешавшим России следовать ее историческим судьбам.

Славянофилы обвиняют Петра Великого в том, что он создал в России бюрократию, построенную по иностранному образцу, что он совершенно уничтожил народное управление как центральное, так и местное. Их обвинения основаны на идеализации слабых зачатков самоуправления, которым пользовалась в древнем русском государстве община отчасти в виде выбранных старейшин (старост), называемых честными и верными людьми (целовальники, верные люди), отчасти в виде псевдопарламентов (соборов), которые, как мы видели, менее всего представляли русский народ. Но все же нельзя сказать, и факты подтверждают это, что эти обвинения совершенно лишены основания. Несомненно, великий реформатор никогда не думал призывать народ в сотрудники в том деле, которое он считал делом возрождения своей страны, и по вполне понятной, с его точки зрения, причине его подданные были совершенно враждебны его намерениям. Но каковы же, спросят нас, были его намерения?

Прежде всего он имел в виду увеличение военных сил, чтобы начать победоносную войну со шведами, поляками и турками и добиться господства на Балтийском море, проект, который занимал уже великого царя XVI в. Ивана Грозного. Чтобы выполнить этот план, нужно было реорганизовать всю военную систему; нужно было создать постоянную дисциплинированную армию, хорошо оплачиваемую, не имеющую ничего общего с теми случайными сборищами неопытных крестьян-земледельцев, которые были слишком заняты своими частными делами, чтобы служить государству с усердием и самоотречением, безусловно, необходимыми для настоящего войска. Но так как для реорганизации армии и для ведения войны нужны были деньги, то сделался необходимым пересмотр налоговой системы. Существующая система состояла в прямом обложении, но крупным недостатком ее было то, что объектами обложения являлись не отдельные лица, а целые семьи, живущие под одной крышей; благодаря этому большое число плательщиков ускользало от обложения: они записывались как одна семья, как один дом. Таким образом, в списках фигурировали с единственной целью — заплатить казне меньше, чем следует, много обширных семей, которых не существовало на самом деле. При таких условиях было вполне естественным ввести в порядок обложения реформу, задуманную Петром Великим. Она состояла в обложении не семьи, не дома, а в обложении человека, души. Так как эта система была уже испытана в Швеции, то Петр взял эту страну за образец, когда реформировал финансовую систему своей империи.

Но когда эти необходимые военные и финансовые реформы были начаты, они повлекли за собой в качестве естественного результата полную перестройку всей административной машины в целом. Чтобы понять необходимость такого последствия, нужно вспомнить то, что было сказано выше по поводу тесной зависимости, существовавшей между владением землями, с одной стороны, и военной или гражданской службой — с другой. В Московском государстве XVI и XVII вв. «служилые люди» как thanes в англосаксонский период находились в рядах совета, во главе целых областей или управляли городами и укрепленными местечками. Гражданские должности раздавались как награды заслуженным офицерам, которые часто просто просили царя, чтобы он назначил их на ту или иную должность, дабы они могли «покормиться». Это слово, как мы видели, сделалось terminus technicus. Итак, предполагалось, что должностные лица могут обращать в свою пользу все, что они собирают сверх назначенной для данного города или местечка суммы косвенного налога. При таких условиях глава местной администрации, понятно, был склонен увеличивать повинности, падавшие на население. И так как тогда не был проведен еще принцип разделения властей, то воевода совмещал в себе начальника местных войск, начальника полиции и судью. Само собою разумеется, что он единолично не выполнял всех обязанностей, связанных с этими должностями, а пользовался помощью платных писцов, дьяков. Удовлетворенный правильным поступлением штрафов и других сумм, оплачивающих издержки по судопроизводству, воевода отправление правосудия предоставлял дьяку, и последний, разумеется, пользовался своим положением для взимания взяток с тяжущихся. Петиции, время от времени посылаемые царю, часто содержали в себе жалобы на эти злоупотребления. И действительно, первому из Романовых царю Михаилу пришлось однажды признать, что воеводы и другие гражданские чиновники, служившие в центральных канцеляриях или приказах, вели дела совершенно не так, как предписывалось изданными указами, и пускали в ход вымогательства, требуя взятки в виде подарков деньгами или натурой.

С того времени, когда по реформе Петра военное управление и сбор податей перешли в руки чиновников, непосредственно назначаемых правительством, воеводы сделались в большинстве случаев местными чиновниками в суде или в полиции. Но, не желая оставить их без контроля при отправлении ими их ответственных функций, Петр начал вводить по образцу немецких городов например, Риги и Ревеля, местные бюро под названием ландратов и канцелярии городских голов или бургомистров. Это был только первый шаг; были задуманы уже более важные реформы, когда военные приготовления ввиду необходимости расширить пределы России вплоть до Балтийского моря и выдержать для этого долгую войну с Карлом XII и его союзниками — днепровскими казаками, которые под начальством Мазепы бились за свою независимость, помешали великому царю отдаться делу осуществления внутренних реформ и принудили его отложить надолго те, к которым он собирался приступить. Но годы, которые он провел, разъезжая по Европе, пополняя свои технические знания на набережных Голландии или сражаясь с немцами или шведами, не были всецело потеряны для задачи будущей реорганизации империи. В Париже Петр, как полагают, выразил свое крайнее удивление пред главным создателем централизации управления во Франции Ришелье следующей фразой: «Если бы мне удалось найти такого министра, я с удовольствием отказался бы от половины своего государства под тем условием, чтобы он помог мне управлять другой». Быть может, эта фраза, передаваемая французскими мемуарами того времени, сомнительной подлинности, но она хорошо выражает то почтительное удивление, в которое приводила новая система неограниченной монархии и централизации, начатая Ришелье и законченная Людовиком XIV, государей всего континента вплоть до самой России.

Легко понять, что при таких условиях французские учреждения сделались образцом для разных государств Европы. И действительно, их более или менее рабски скопировали властители Швеции и Дании, тем более что они в конце XVII в. начали успешную борьбу с представительными собраниями и попытались при помощи низших слоев народа положить конец покушениям на захват политической власти со стороны феодальной аристократии. Этим объясняется как полное сходство, которое легко усмотреть между провинциальными и центральными учреждениями Франции и двух названных северных королевств, так и тот факт, что эти последние и сделались образцом для Петра Великого. Говорят, что знаменитый немецкий философ Лейбниц обратил внимание великого царя на преимущества, которые представляла, по сравнению с отдельными всемогущими министрами, система коллегий, состоявших, как в Швеции, во главе различных отраслей общественного управления.

Петр обращался с просьбой к своим русским и иностранным корреспондентам выработать план коренного преобразования приказов по образцу коллегиальных учреждений Швеции и Дании. Но испытующий взгляд реформатора обращался не исключительно на эти страны; двум молодым государственным людям, посланным им в Голландию и Англию, было поручено сообщать ему обо всех важных предприятиях, которые проводили обе эти страны в политической, экономической или торговой области. От них требовалось в то же время, чтобы они указывали что из описываемого в их донесениях могло быть перенесено в Россию при единственном условии — не изменять самодержавного строя правления ее. Исключительно это условие объясняет, почему английскому корреспонденту Петра Салтыкову нечего было сказать в записке об английском парламенте и почему он представил ничтожной власть палаты лордов, нелепо сравнив ее с обыкновенным Государственным советом, имеющим только совещательный голос в делах страны. Необходимость уничтожить в своих писаниях всякие зачатки представительства, заключавшиеся в учреждениях, которые они видели, заставила других корреспондентов говорить о первой палате шведской, как о частном совете, не имеющем никакого прямого влияния на ход общественных дел и на создание новых законов.

Неизбежным результатом этого было только то, что корреспонденты царя, всячески рекомендуя ему введение административных бюро по образцу или коллегиальных бюро Швеции и Дании или многочисленных советов, которые регент Франции Филипп Орлеанский, следуя совету знаменитого аббата Сен-Пьера, хотел создать в королевстве как раз во время посещения Парижа Петром, не смели заикнуться о щекотливом вопросе реформы центрального правительства. Таким образом, эти новые учреждения были непосредственно подчинены только контролю царя. И, понятно, это было не под силу отдельному человеку, хотя бы этот человек и обладал всей энергией и всем громадным умом, отличавшими великого реформатора.

Петр считал, что высший контроль может принадлежать только ему. Он лично наказывал высших государственных чиновников, которые не устояли пред соблазном легкой наживы. Но, само собой разумеется, большинство виновных ускользало от наказания, потому что не было никого, к кому можно было бы апеллировать по поводу незаконного решения центральных канцелярий, постановленного в административном или судебном порядке. В 1705 году перестала существовать дума, прежний боярский совет, и не была замещена никаким подобным учреждением, если не считать таковым частную царскую канцелярию, носившую название ближней канцелярии.

С того момента, когда происхождение или занятие предками важных должностей перестали считаться дающими право на место в частном совете, когда люди низкого происхождения, благодаря важному месту, занимаемому ими в иерархической лестнице или чину, были призваны сделаться советниками царя, оказалось необходимым создание нового специального органа взамен упраздненной думы. Петр полагал ответить на эту необходимость созданием под именем сената постоянного собрания высших сановников государства, к которым должны были быть присоединены также президенты коллегий. Этот проект в первый раз был испытан во время нового путешествия царя в Европу. Составленный указанным уже выше способом Сенат был призван в отсутствие монарха к выполнению высших правительственных функций. Он заведовал общественными делами, контролировал административные и судебные учреждения всей страны, ему же принадлежала в первой инстанции юрисдикция по политическим преступлениям, в число которых входило всякое нанесение ущерба казне, например выделка фальшивой монеты. Кроме высших чиновников — членов сената, мы находим еще чиновников во главе областей, которые хотя считались скопированными со шведских, соответствовали как по имени, так и по значению французским губернаторам.

Из этого беглого обзора состава и сферы компетенции сената видно, что высшие чиновники администрации — центральной и местной сами следили за правильностью своих действий. Так как они и вообще составляли большинство в сенате, то им достаточно было только заручиться еще снисходительностью нескольких сановников, назначаемых короною, чтобы иметь возможность всегда ускользнуть от ответственности за какое бы то ни было превышение власти, за какую угодно несправедливость, совершенную ими. До какой степени при таких условиях страдало общественное дело, можно судить по заявлениям самого царя. В указе 1722 года, согласно которому президенты коллегий, за исключением двух только, перестали призываться заседать в сенате, царь говорит: «Как могут они быть своими собственными судьями?» Авторы мемуаров, писанных в ту эпоху, Берхгольц и Пассевич так комментируют эти слова: «Первым злом было то, что в коллегиях никто не осмеливался выступать против мнения президента, заседающего в сенате; вторым — то, что, благодаря своему присутствию в сенате, президент коллегии приобретал право быть несправедливым — он волен был обманывать юстицию в своем ведомстве».

Но эта реформа сената была не единственной мерой, при помощи которой Петр задумал ввести законность и справедливость в своем государстве. Следуя опять-таки примеру Швеции, он создал в низших бюро и трибуналах и в сенате должность общественных обвинителей, известных под именем фискалов. На обязанности фискалов лежало рассмотрение частных жалоб, поступавших против того или иного чиновника или судьи; в то же время они могли по собственной инициативе начинать следствие о правильности действий лиц, занимавших общественные должности. К несчастью, скоро обнаружилось, что эти государственные контролеры пользовались своей неограниченной властью просто для того, чтобы вымогать у жалобщиков возможно больше денег. Реформатор еще раз почувствовал необходимость контролировать деятельность этих всемогущих правительственных агентов. С этой целью была создана новая должность, и занимавший ее высший чиновник был призван заседать в сенате. Это был генеральный прокурор, уполномоченный следить за правильностью ведения дел в сенате и за поведением государственных обвинителей. В руках сильного человека — такого, каким был, например Ягужинский, эта должность скоро сделалась первой по важности. В самом деле, человек, занимавший эту должность, был призван собственно оказывать государству услуги, которые в парламентарных странах берут на себя представительные учреждения.

Естественно, что высшая бюрократия, подчинявшаяся такой зависимости при жизни сильного, победоносного монарха, не была расположена к такой покорности, когда трон оставался вакантным. Так, после смерти Петра, не оставившего никого своим наследником, на престол была возведена Екатерина i — простая женщина, иностранка по происхождению, считавшаяся законной женой покойного царя. Это было совершено несколькими придворными, с фаворитом Екатерины князем Меньшиковым во главе, при помощи группы гвардейских офицеров и солдат. Немедленно был создан из знатнейших сановников тайный высший совет, душою которого был Меньшиков. Русские историки спорили недавно о том, являлся ли этот совет ограничением царской власти. Нельзя сказать, что этот вопрос вполне разрешен, но нет сомнения, что во время недолгого правления Екатерины самодержавие должно было уступить свою власть бюрократической олигархии, хотя причиной этого была в сущности полная неспособность новой государыни руководить государственными делами. В протоколах совета только раз в сессию упоминается о присутствии государыни на заседании; она являлась туда в день открытия сессии, чтобы пригласить членов совета к себе на обед. И в то время, когда она губила свое здоровье невоздержной жизнью и растрачивала в празднествах деньги, которые с таким трудом собрал Петр Великий, высшие чиновники, объединенные в тайном совете, обогащались взапуски друг перед другом, присваивая себе громадные земельные участки, принадлежавшие казне, вместе с жившими на них крестьянами, которые таким образом превращались в рабов частных лиц. Первым при дележе добычи был Меньшиков, который составил себе, таким образом, владение, превосходившее по величине самые громадные лены Англии, Франции, Германии и Испании.

Огромное значение имел тайный совет и во время краткого царствования Петра II, сына несчастного великого князя Алексея, казненного по приказу своего отца, Петра Великого, за приписывавшийся ему заговор и за враждебное отношение к реформам. В его царствование опять-таки мы можем говорить не столько о конституционных ограничениях верховной власти, сколько о неспособности заниматься государственными делами этого императора-ребенка, предававшегося любовным наслаждениям. Голицыны и Долгорукие делали все, чтобы сконцентрировать в руках членов своих фамилий всю политическую власть монарха. Немилость, постигшая когда-то всемогущего Меньшикова, окончившего дни свои в мрачной ссылке в Березове, маленьком сибирском городке, Меньшикова, обходившегося как с равными с владетельными князьями священной Римской империи, предоставляла обеим фамилиям полную свободу довести до желанного конца свои честолюбивые планы. Они хотели не только обогащаться, присваивая себе казенные земли, но и возвести на российский престол одну из своих дочерей, красавицу Катерину Долгорукую, которую они прочили в жены императору.

Легко поэтому понять, какой удар нанесла этим не слишком возвышенным интригам двух влиятельнейших семей внезапная смерть Петра II, последовавшая благодаря всевозможным излишествам, которым он предавался. Его смерть была настоящим бедствием для обеих, тем более, что попытка Ивана Долгорукого, отца невесты, провозгласить свою дочь императрицей не нашла отклика ни среди высшего дворянства, ни в рядах офицеров гвардии. Им не удалось дать для подписи умирающему царю, которого тщательно охранял немец Остерман, личный враг Долгоруких, никакого завещания, которое содержало бы подобное назначение. Итак, русский трон еще раз оказался вакантным, а законное потомство Петра Великого прекратилось; правда, оставалась княжна, в жилах которой текла кровь царя, Елисавета, но она была незаконнорожденной, потому что не было никакого документа, доказывавшего, что был заключен брак между Петром Великим и Екатериной. То же самое можно сказать и о герцогине Голштинской, другой дочери Петра. Говоря об этих принцессах, Дмитрий Голицын употреблял слово выблядки, оскорбительное выражение, указывающее на незаконность рождения. Существовало, положим, нечто вроде завещания, будто бы написанного Екатериной на смертном одре, но ни один голос не поднялся в совете, чтобы протестовать против заявления одного из Долгоруких, что особа столь низкого происхождения — он имел в виду покойную императрицу — не имеет никакого права распоряжаться короной России. «Говорят, продолжал Голицын, глядя на Долгоруких, что существует другое завещание, но это могло бы быть только фальшивым». Ни один член собрания не осмелился возразить. При таких условиях нужно было выбрать наследника среди оставшихся в живых членов дома Романовых. Оставались две дочери старшего брата Петра Великого, Ивана, идиота, мнимо царствовавшего одно время вместе с будущим реформатором под опекой их сестры, честолюбивой царевны Софьи. Старшая из двух была герцогиня Мекленбургская. Ни один из членов совета не принимал ее во внимание, вероятно, потому, что она была замужем за иностранным принцем, который еще был в живых. Но не таково было отношение к Курляндской герцогине Анне Иоанновне, овдовевшей уже. А тот факт, что Ягужинский — прежний всемогущий прокурор сената провел несколько лет в Митаве, управляя княжеством именем Анны Иоанновны, объясняет до известной степени предпочтение, оказанное ей членами совета. Было вполне естественно ждать со стороны принцессы, которой приходилось уже подчиняться требованиям Курляндского сейма, признания некоторых конституционных ограничений ее власти. Это предположение и пример Швеции, добившейся от Карла XII некоторых мер, обеспечивающих народу больше свободы и больше самоуправления, побудили тайный совет России составить ряд условий, которые должна была подписать новая государыня до вступления своего на трон.

«Мы должны подумать о том, как облегчить наше положение», — сказал Дмитрий Голицын.

«Что вы хотите этим сказать?» — спросил его другой член совета, Головкин.

«Я хочу сказать, что нам нужно обеспечить себе больше свободы», — был ответ.

Условия были написаны и посланы в Митаву будущей императрице. Слишком обрадованная возможностью вступить на престол она не долго церемонилась и подписала их.

Быть может, интересно знать, откуда явилась идея подобного новшества. Два писателя — русский и швед, профессор Hierne из Упсалы и профессор Казанского университета Корсаков согласно утверждают, что пример подан Швецией. Первый из этих авторов, специально изучив «кондиции», подписанные Анной, без труда признал их полное сходство с шведским образцом. По всем соображениям здесь имелось нечто такое, что со временем могло сделаться плодотворным зародышем конституционного развития России в том случае, если бы ряды света были пополнены или лучше если бы создана была новая палата под палатой высшего дворянства.

Знаменитые условия заставляли новую императрицу принять на себя следующие обязательства: она должна была прилагать все усилия к распространению православной веры; не выходить замуж; не назначать наследника; сохранить высший совет из восьми человек, согласие которого было необходимо для объявления войны, заключения мира, установления новых налогов. Императрица приняла обязательство не давать чинов в армии выше чина полковника своей только властью, не спросив мнения совета, не приговаривать никого к смертной казни, лишению прав, конфискации имущества без согласия совета. Также требовалось предварительное решение совета, чтобы сделать законным всякий дар кому-нибудь от имени императрицы, если дело шло о казенных землях, или всякое обращение государственных доходов на покрытие личных расходов государыни. Ни один русский, ни один иностранец отныне не мог быть назначен на какую-нибудь придворную должность без согласия совета. Все эти условия должны были выполняться под угрозой лишения престола.

Ясно, что будучи ограничен всего восемью членами тайный совет превращался в правящую олигархию. Поэтому было вполне естественно, что мелкое дворянство создало движение с целью добиться от короны некоторых гарантий в пользу своих членов. Талант и ловкость таких людей, как Ягужинский, желавших, чтобы императрица пользовалась неограниченной властью, и состояли в том, что они направили это движение против претензий тайного совета в пользу прежнего самодержавия. Вся комедия эта разыгралась таким образом: представитель мелкого дворянства Татищев приготовил контрпроект, в котором предлагал увеличить совет или создать вместо него собрание из ста членов. Эту петицию подписало 249 человек, главным образом гвардейских офицеров. Но большинство не было удовлетворено этим единственным изменением предъявленных требований. Были пущены в обращение еще две петиции, собравшие одна — 743 подписи, другая — 840. Каждая была прямой попыткой ограничить самодержавие, но не в пользу небольшой группы высших чиновников, а в пользу всего русского дворянства. Проект, собравший наибольшее количество сторонников, объявлял, что будущая государыня будет бесконтрольно разрешать все вопросы за исключением тех, которые касались ее двора, доходы которого были определены законом. Исполнительная власть должна была быть вверена высшему совету, имеющему право объявлять войну, заключать мир, командовать армией, контролировать финансы и назначать на все государственные должности. Рядом с высшим советом в упомянутом документе были два следующих учреждения: сенат из 33 членов, долженствовавший рассматривать все дела до их обсуждения в высшем совете, и две палаты представителей, одна из представителей дворянства — 200 членов, другая из представителей сословия, составленная из депутатов, выбранных городами. Легко видеть, что требования мелкого дворянства нисколько не благоприятствовали восстановлению самодержавия и что они могут быть рассматриваемы как попытка создать представительное правление. Они доказывали в то же время величайшее отвращение, которое мелкое дворянство в целом питало к высшим чиновникам; эти последние, злоупотребляя выгодами своего положения, хотели создать в рядах самого дворянства какой-то высший класс, похожий на аристократию Западной Европы.

Чтобы понять теперь, почему эти попытки имели мало шансов на успех, нужно бросить беглый взгляд на судьбы высшего русского сословия после эпохи Петра Великого.

В предыдущих главах было показано, что тот слой населения, который теперь называется русским дворянством, составился из «служилых людей» — лиц, которые под условием получения земель в виде вознаграждения за службу обязывались по приказу выступать в поход с определенным, более или менее значительным, количеством хорошо вооруженных людей, смотря по величине и богатству участка, данного им во владение на время службы. Побежденный Карлом XII в Нарвской битве, Петр приписал свою неудачу скверной организации своей феодальной армии, члены которой на самом деле были слишком заняты заботами о возможно большей доходности своих земель, чтобы видеть в военной службе что-нибудь кроме досадной необходимости, от которой они всеми силами старались избавиться. Число неявлявшихся было достаточно велико, чтобы ослабить силу армии. Те же, которые являлись, не имели понятия о военной дисциплине. Чтобы образовать у себя постоянную армию, подобную шведской, Петр произвел следующие реформы: он объявил, что земли, отданные некогда во владение на время службы, превращаются в наследственную собственность тех, кто ими пользовался, но что все служилые люди будут отныне считаться обязанными военной службой с момента их совершеннолетия, т. е. с 15 лет до самой смерти. Только тем, которым болезнь или возраст мешали быть полезными в войске, военная служба заменялась гражданской. Каждый должен был начать службу в армии с низших чинов и вознаграждался сообразно тому посту, который он занимал. Все те, которые по праву рождения считались защитниками страны, были объявлены особым сословием, по примеру Польши, названным шляхтой. Это слово иностранного происхождения скоро было заменено словом дворяне, употреблявшимся в Московском царстве для обозначения низших слоев московской знати. Вместо того чтобы быть кастой, замкнутой для всякого нового лица, русская знать превратилась со времен Петра Великого в высшее сословие, в ряды которого могли благодаря своим заслугам вступать люди самого низкого происхождения, между тем как в старом Московском государстве этот высший слой составляли исключительно члены княжеских фамилий да еще тех, отцы или деды которых занимали влиятельное место в думе или совете. Со времени Петра Великого та же привилегия была дарована заслуженным офицерам; они имели даже преимущество по сравнению с князьями и графами — новый почетный титул, который опять-таки со времени великого реформатора даровался обычно русскими царями своим любимцам или людям, всем обязанным своему труду и способностям.

Из этого видно, что высшее сословие в России по своей внутренней организации было более демократично, чем в большинстве европейских стран. В противоположность английскому обычаю все члены знатной семьи считались одинаково знатными, все знатные семьи опять-таки были равными независимо от титула, которым они владели; единственное различие вносилось сравнительной важностью должностей, занимаемых членами той или иной семьи в военной или гражданской службе. Эта уравнительная тенденция находилась в явном противоречии с законом о майорате, который создал Петр в последние годы своего царствования, вероятно, для того, чтобы обеспечить слою, который он призвал к отправлению важных государственных функций, материальный достаток, необходимый для успешного выполнения своих обязанностей. Но демократический характер, отличавший русское дворянство, скоро сделал этот закон неприменимым. Родители делали все возможное, чтобы удержать старый порядок раздела наследства на равные доли. Для этого они при жизни продавали часть своих имений, чтобы оставить младшим сыновьям капитал, равный стоимости земель, наследуемых старшим сыном. Или, строго придерживаясь буквы закона, они оставляли все свое движимое имущество, сельскохозяйственный инвентарь, скот и зерно младшим детям, предоставляя законному наследнику исключительно землю. И в то время как некоторые фамилии, находившиеся в тесном общении с двором, были расположены последовать примеру высшей немецкой аристократии и не находили ничего неудобного в законе о майорате, большинство настаивало на его отмене. Оно ввело это требование в число условий, которые обязана была принять новая императрица Анна.

Краткий обзор, сделанный нами, дает нам возможность объяснить происхождение группировок и разногласий, существовавших в рядах высшего сословия в России в тот момент, когда впервые ставился вопрос о конституционных ограничениях самодержавия. Некогда могущественные боярские тенденции были воскрешены небольшой группой семей, которые во время последних царствований стояли во главе государственных дел и были проникнуты политическими идеалами Швеции. Другие члены дворянства, особенно служившие в гвардии, считали себя оскорбленными этими претензиями новейшей олигархии и хотели расширить базу будущих представительных учреждений. Но ни одна из партий не была расположена поддерживать чистый абсолютизм. Коварство тех, которые вместе с императрицей конспирировали в пользу абсолютизма, и заключалось в натравливании этих партий друг на друга. Мелкому дворянству льстили туманными обещаниями о том, что позже будут произведены реформы, которых оно добивалось, но под условием, что теперь оно поддержит императрицу в борьбе с претензиями высшего дворянства. О глубоких корнях этой политики можно судить по письмам лиц, которых их служебные обязанности удерживали вдали от Петербурга, но которые с крайним интересом следили за ходом событий, развертывавшихся в столице. Среди таких лиц мы находим Волынского, сделавшегося впоследствии главою национальной партии, боровшейся против немецких выходцев. Будучи тогда в Казани, он в письме к Салтыкову выражает взгляды мелкого дворянства на олигархические стремления членов тайного совета следующей фразой: «Сохрани нас Бог от того, чтобы иметь вместо одного самодержца десять могущественных фамилий; в таком случае мы, простые дворяне, можем быть уверены в своей гибели, ибо нам придется сгибаться и падать ниц еще больше, чем сейчас».

Мелкие дворяне, все того же мнения, дали себя провести нескольким интриганам, таким например как известный поэт Кантемир или как гвардейский офицер Черкасский, которые заставили их выразить свои чувства по поводу принудительного характера кондиций, подписанных императрицей. Когда гвардейские офицеры решились представить свой проект реформ и прочесть его в присутствии самой императрицы, произошел обмен обвинений. Член тайного совета Голицын спросил, от кого они получили право вмешиваться в дело верховного управления, на что Черкасский ответил: «От вас, от вас, заставивших ее величество говорить, что кондиции, подписанные ею, являются выражением наших всеобщих желаний». По просьбе Мекленбургской герцогини, сестры императрицы, участвовавшей в заговоре, Анна подписала петицию офицеров и разрешила им прийти во дворец в тот же день, чтобы сообщить ей результаты дальнейшего обсуждения дела. Этот план позволил занять дворец толпой солдат, надлежащим образом подготовленных, которые стали кричать, что не допустят, чтобы бунтовщики руководили ее величеством. «Скажите слово, и мы положим к вашим ногам их головы». Анна приказала им слушаться только Салтыкова, высшего офицера, тоже бывшего в заговоре. В тот же день члены тайного совета были приглашены на обед к столу ее величества; из столовой они принуждены были слышать шумные голоса дворян, обсуждавших требования, которые они должны были предоставить императрице, и выражавших свое расположение к ней предположениями разорвать в куски тех, которые не захотят признать ее самодержицей. Пред лицом враждебно настроенной толпы члены совета поняли бесполезность дальнейшего сопротивления. «Вы оскорбили меня!» — воскликнула императрица, обращаясь к старшему из Голицыных; он ничего не ответил. Тогда Анна приказала принести подписанные уже ею кондиции и разорвала их. Казнь двух членов семьи Долгоруких через несколько месяцев после этого, изгнание остальных и ссылка Голицыных в их отдаленнейшие именья положили конец этой преждевременной попытке построить высшую власть в России на базе представительных учреждений.

Трудно найти в истории XVIII в., можно сказать во всей новой истории, эпоху более позорную, более противоречащую чувствам личного и национального достоинства, чем та, которая началась в России с того момента, когда императрица Анна разорвала знаменитые кондиции, ограничивавшие самодержавную власть, которые несколько высших чиновников заставили было ее принять. В эту эпоху Россия якобы управлялась чем-то вроде триумвирата, во главе которого стоял министр иностранных дел, канцлер Остер-ман. На самом же деле вся империя должна была склониться перед волей простого авантюриста, иностранца, не знавшего ни страны, которою ему предстояло управлять, ни языка тех, которые должны были повиноваться его приказаниям. Единственной причиной, доставившей ему столь высокое положение, была симпатия, которую он внушил императрице за много лет до ее восшествия на престол, когда, чувствуя нужду в советах и указаниях для управления Курляндией, она искала и, как ей казалось, нашла все в лице одного немецкого юнкера по имени Бирон. Он получил кое-какое образование в Кенигсбергском университете, но не мог получить никакой ученой степени в силу своей безнравственности и засвидетельствованной склонности к нарушению общественной тишины и присвоению чужой собственности. Нет нужды упоминать, что фамилия этого авантюриста не имеет ничего общего с фамилией французских Биронов (Biron), ибо только благодаря чистейшей наглости Buhren осмелился назваться Biron после того, как императрица пожаловала ему орден св. Андрея, а Карл VI австрийский, по особой просьбе императрицы же, титул светлости. Глава же герцогской фамилии Biron во Франции вместо того, чтобы протестовать против этого, испытывал какое-то удовольствие, говоря своим окружающим, что похититель не мог найти в Европе лучшего имени. Таким образом, этот авантюрист перешел в историю с украденным именем, и самый позорный период русской истории до сих пор обозначается названием Бироновщина. По письму от 30 декабря 1738 года, хранящемуся еще в Дрезденских архивах, видно, что императрица, страдавшая подагрой и скорбутом, все заботилась об увеселениях Бирона. Что же касается управления, то оно было в руках фаворита, которому императрица пожаловала титул курляндского герцога. Бирон, правда, часто советовался с Остерманом, но, не доверяя ему, он следовал его советам только тогда, когда они одобрялись неким евреем Липманом. Таким образом, в конце концов, этого еврея можно было считать истинным повелителем России. Так возник авторитет иностранцев в империи и в то же время было положено основание той ненависти к немцам, которая еще жива в России, но которая представляет из себя нечто совсем иное, чем расовая ненависть.

Во всяком случае Бирон был не последним немецким авантюристом, на которого могли жаловаться русские и который осмеливался обращаться к ним на иностранном языке со словами: «Эй, вы, русские!» Еще в более близкую к нам эпоху в царствование идола националистов Николая I не кто иной, как кавказский герой Ермолов на вопрос императора: «Какой награды хочешь ты за свои заслуги?» ответил — «Государь, сделайте меня немцем». Русские не могли переносить заносчивости этих дворянчиков из балтийских провинций. Эти дворянчики, прямо или косвенно покровительствуемые немецкими принцессами русского двора, захватывали высшие места не только в армии и флоте, но и в гражданском управлении. Они также заседали и в русской Академии наук, где почти столько же говорили по-немецки, сколько по-русски. И такое положение дел сохранялось еще почти четверть века тому назад.

Однако недавно историки пытались не столько оправдать Бирона во всех жестокостях, совершенных во время его правления, сколько справедливее распределить ответственность за них между ним, императрицей Анной и главой русского духовенства, знаменитым Феофаном Прокоповичем. Этого последнего со времени царствований Петра i и Екатерины держали вдали от двора его многочисленные соперники, и теперь он мстил, преследуя враждебных ему людей. С другой стороны, жестокость, проявлявшаяся даже в любимых удовольствиях государыни, казалось, была господствующей чертой ее характера. Например, чтобы отпраздновать свадьбу настоящего русского князя, который осмелился перейти в католицизм, с женщиной-шутом императрица велела воздвигнуть дворец из льда и приказала молодым провести брачную ночь на ледяной постели. Несчастная пара едва не умерла от холода. Один из наших друзей, Якоби — член Петербургской Академии художеств написал картину, удивительно хорошо передающую сумасбродство и жестокость характера императрицы. Картина называется «Сумасшедшие». На ней вы видите представителей русского дворянства, соперничающих друг перед другом в том, кому удастся позабавить смешным костюмом или позой императрицу, а она в то же время внимательно выслушивает доклад вполголоса начальника тайной полиции о пытке, которой он собирается подвергнуть лиц, заподозренных в заговоре. Фаворит Бирон заносчиво смотрит на действующих лиц этой отвратительной сцены, а вдали печально стоит его будущая жертва, Волынский, истинный русский патриот, видимо, стыдясь за своих сограждан.

Чтобы подтвердить это всеобщее осуждение царствования Анны — царствования, которое должно быть по жестокости поставлено рядом с царствованием Иоанна Грозного, бросим беглый взгляд на некоторые цифры. По словам двух современников, автора немецких мемуаров Мардефельда и французского посланника Ла Шетарди, число лиц, приговоренных к смертной казни, простиралось от 5 до 7 тысяч в течение этого всего только 10-летнего периода; число же лиц, сосланных в Сибирь, доходит до 30 тыс. Более того, в один только год, вернее, в 5 месяцев, с 1 августа 1730 до 1 января 1731 года, протоколы сыскного приказа зарегистрировали 425 чел., преданных пытке, 11 казненных, 57 сосланных в Сибирь и 44 сданных в армию простыми солдатами. При таких условиях легко понять, почему Анна на своем смертном одре думала только о том, чтобы ободрить своего трепещущего фаворита и говорила: «Не бойся никого, не бойся».

Правительство, установившееся в России после смерти Анны, также имело очень мало общего с идеей законности. Императором был объявлен малолетний сын Анны Леопольдовны, племянницы императрицы, бывшей замужем за немецким принцем из Брауншвейгского дома; но вся власть находилась в руках регента, всемогущего Бирона. Этот пост вручен был ему Анной на смертном одре. К счастью, однако, немецкие хозяева России не могли сговориться по вопросу о дележе добычи. Герцог Брауншвейгский, полагая, что пользуется недостаточным авторитетом в новом правительстве, скоро нашел себе союзника в лице другого немца, фельдмаршала Миниха. Последний с несколькими солдатами арестовал однажды ночью Бирона, который считал себя слишком могущественным, чтобы пасть жертвой военного заговора. Со всей своей семьей он после шестимесячного заключения был отправлен в Сибирь, хотя был приговорен к смертной казни, впрочем, чисто формально за то, что настаивал пред лицом покойной императрицы на своем назначении на пост регента. Местом ссылки Бирона был Пелым, находящийся в 3000 милях от Петербурга. Избавившись от страха перед Бироном, великая герцогиня Анна, мать императора, занялась прежде всего внимательным подысканием себе нового фаворита. Последний был найден в лице посланника саксонского короля, графа Лины, фламандца по происхождению. Новый фаворит сейчас же начал мечтать о положении не менее высоком, чем то, которое занимал Бирон. Только фельдмаршал Миних стеснял его, и он сделал все возможное, чтобы уронить его в глазах своей любовницы. Больше всех радовался этой новой интриге канцлер Остерман, третий немец, который не мог ужиться в мире с фельдмаршалом, так как он был сторонником союза с Австрией, тогда как Миних высказался за союз с Пруссией. Для начала Миних должен был получить отставку и переселиться на Васильевский остров, т. е. в отдаленный квартал Петербурга. Но и там ему пришлось недолго оставаться.

Новая перемена правительства, на этот раз в пользу незаконной дочери Петра Елизаветы, снова перемешала все карты и изменила положение главных соискателей власти. Как в худшие времена Римской империи, трон оказался во власти гвардейских офицеров и солдат, которые распоряжались им при помощи дворцовых революций, т. е. при помощи единственного способа насильственного изменения течения политических событий, который удавался в России. Но говорить о влиянии Франции или Швеции на тот государственный переворот, который вынес к власти дочь Петра, значило бы искажать историю. Оба эти правительства всячески благоприятствовали заговору, задуманному цесаревной, но оба же одинаково старались не быть скомпрометированными в случае неуспеха его. Когда все произошло по их желанию и как только претендентка ночью похитила царя-ребенка и сделала его своим пленником, французский посол Ла Шетарди сумел воспользоваться изменением, происшедшим во внутренней политике России. Бедный маленький император Иван Антонович, проведя долгие годы следующего царствования в заключении и ссылке, был убит в год, последовавший за вступлением на престол новой императрицы Екатерины II, когда он несомненно уже мечтал о свободе. Быть может, эта жестокость и не была инспирирована лично гуманным другом Вольтера и Дидро, но во всяком случае человек, совершивший это преступление в Шлиссельбургской крепости, Федор Мирович, утверждал, что получил приказание убийством предупредить всякую попытку освобождения царственного заключенного. Прежде чем закончить эту печальную историю авантюристов, интриговавших друг против друга и старавшихся овладеть троном Петра посредством военных и дворцовых заговоров, нужно упомянуть еще о военном возмущении, руководимом офицерами того самого Преображенского полка, который уже участвовал в заговоре Елизаветы и который в 1762 году оказал такую же услугу законной жене Петра III. Один из этих офицеров, Алексей Орлов, который, как предполагали, находился в наилучших отношениях с Екатериной II, был достаточно дерзок для того, чтобы обеспечить ей верховную власть убийством императора. И позже, когда Павел I, несмотря на интриги своей матери, желавшей оставить престол своему внуку Александру, вступил на трон и попытался установить правильное престолонаследие существующим еще и поныне законом, который исключал женщин из числа наследников, был устроен новый дворцовый заговор. Об этом заговоре, в котором сумасшедший Павел потерял власть и жизнь, прекрасно знали оба его старших сына.

В этих событиях заслуживает упоминания то обстоятельство, что народ или, точнее, все классы населения, за исключением нескольких придворных и гвардейских офицеров, оставались к ним совершенно индифферентными. Часто восхваляли Елизавету — «матушку-царицу», как ее называли — за мнимую гуманность, которая проявилась в решении уничтожить смертную казнь; но эта гуманность не мешала ей поддерживать и даже развивать систему тайных обвинителей и инквизиционных процессов, допускавших при следствии пытку. Восхваляли мудрость и добросердечие Петра III и хотели воздвигнуть ему серебряную статую в память того, что он освободил дворян от обязательной и пожизненной военной службы. Не находили достаточно похвал, чтобы прославить умелое управление Екатерины II, которую поэты сравнивали с величайшими монархами, каких только знает история. И даже Павла I, по крайней мере в первые годы его царствования, считали реформатором, желавшим положить конец злоупотреблениям, появившимся в управлении на закате царствования старой императрицы.

Эта индифферентность русского народа по отношению к дворцовым интригам, часто кончавшимся насильственной сменой императора и высших чиновников, кажется почти непонятной, особенно если вспомнить, что и в предшествовавшие эпохи, и в последующую он был далек от того, чтобы спокойно смотреть на зло, причиняемое ему правительством. В самом деле, русские часто доказывали, что они не склонны переносить меры, прямо оскорбляющие их религиозные верования, их личную независимость и чувство справедливости. Ибо в «смутное время» они, как мы видели, поднялись на защиту православия и политической независимости, принося в жертву и жизнь, и имущество, лишь бы спасти себя от польского короля и католической веры. Через несколько лет казаки истребляли польских помещиков, евреев-арендаторов и попов католических и униатов единственно для того, чтобы вырвать Малороссию из когтей Рима и Варшавы.

Но даже и признав верховенство православного московского царя, малороссы делали все возможное, чтобы сохранить свою автономию и власть ими избранных офицеров и чиновников. Когда царь Алексей, не желая оставлять в руках казаков такие крепости, как Киев, передал и заведование крепостями, и сбор налога на содержание гарнизона назначаемым им боярам, днепровские казаки устами своего выборного гетмана Юрия Хмельницкого объявили ему, что первым условием, которое он должен выполнить, чтобы обеспечить себе их верность, является отозвание бояр. И против этих самых бояр и того суда, который они чинили, поднялись толпы людей на Дону, на Волге, на Урале по призыву другого казацкого вождя Стеньки Разина. А с того момента, когда реформа Никона, его рабское подражание византийской церкви, расколола население Московского царства на две почти равные части, на никониан и раскольников, — дух независимости проявился в той непрекращающейся оппозиции, которую оказывали последние священникам и религиозным церемониям, противоречащим традиционному обычаю.

Следующих фактов будет достаточно, чтобы дать представление о всеобщем возмущении народа против гнета. Из 30 или 40 тысяч человек, сосланных в Сибирь в царствование Анны, большинство составляли раскольники. С другой стороны, во время царствования Елизаветы в ответ на меры, принимаемые правительством, чтобы обеспечить недавно созданным мануфактурам даровой, рабский труд, русские крестьяне восставали иногда в числе, превосходившем 50 тысяч, так что только военная сила могла принудить их к повиновению. Через несколько лет Екатерина, желая создать твердую базу для местного дворянского самоуправления, укрепила и распространила на новые области систему, которая превратила в рабов некогда свободных жителей восточных провинций, Малороссии и Новороссии. После этого снова поднялись массы людей под руководством народного вождя, казака Пугачева, и показали свое желание сбросить с себя гнет административной машины и возвратить себе вместе с личной свободой те земли, которые с такой расточительностью были раздарены императрицей и ее непосредственными предшественниками политическим авантюристам и фаворитам.

Но оставив в стороне спорадические вспышки гнева, нужно тем не менее признать, что вообще русский подданный остается тем, что он есть в действительности, т. е. скорее плательщиком налогов, чем гражданином. Разделенный на две неравные части, меньшинство — благородных, предназначенных для занятия должностей в военной и гражданской службе и поэтому освобожденных от всяких других повинностей, и большинство — подлых людей, обязанных своими деньгами обеспечивать функционирование всей государственной машины, русский народ продолжал из поколения в поколение поддерживать систему, которая менее всего пользы приносила ему. Как объяснить столь ненормальное явление? Тем более ненормальное, что в самих учреждениях нельзя найти ничего подобного тем учреждениям, которые даже в эпоху падения Византии продолжали удерживать единство Римской империи. Русские историки указывают как на главные характерные черты русского народа на патриотизм и приверженность законной власти. Но патриотизм, по определению одного из них — Карамзина, это, собственно говоря, любовь к учреждениям своей страны. Однако, как было указано, со времени Петра не было собственно русских учреждений, ибо те, которые существовали, были шведского, немецкого или французского происхождения. А если вспомнить, что на русском престоле были ребенок немецкого происхождения, любовница и позже незаконная дочь великого Петра, то станет ясно, что русские не вправе утверждать, что приверженность законной власти является характерной чертой для их соотечественников. На самом же деле единство России и внутренний мир поддерживались, главным образом, силою военного деспотизма.

Тем не менее никакой военный деспотизм не мог быть продолжительным, если бы не находил в одном или нескольких классах населения заинтересованных союзников. В полном понимании этой истины и заключается разгадка так называемого величия Екатерины II: ей удалось сделать русское дворянство опорой самодержавия. Ее предшественницы Анна и Елизавета старались только восстановить учреждения великого реформатора. Так, Анна уничтожила высший совет и говорила о восстановлении всей прежней власти сената. Конечно, это были только обещания, потому что в действительности императрица управляла при помощи своего фаворита и частного совета, душой которого был хитрый Остерман. Елизавета была более расположена к восстановлению петровских учреждений. Она предоставила отправление высших административных функций сенату, подчинила ему разные коллегии и восстановила важную должность генерального прокурора, настоящего первого министра или министра внутренних дел, называемого, по характерному выражению Петра, «всевидящее око царево».

Но эти реформы очень мало способствовали пересаждению бюрократии на русскую почву. Это видно из следующих фактов. «По личному свидетельству Екатерины, она при восшествии на престол застала несколько тысяч дел, не рассмотренных еще сенатом, и в одном только судебном ведомстве 6 тысяч неразрешенных процессов, многие из которых были начаты еще в 1712 году. Опять-таки по сообщению императрицы низшие чиновники обращали так мало внимания на приказания сената, что эти приказания приходилось повторять по два или три раза для того, чтобы они были, наконец, исполнены. С другой стороны, единственным результатом введения системы чиновных шпионов в виде прокуроров и фискалов было создание новых способов для преступника ускользнуть от преследования, самому донося на других. Стоит упомянуть по этому поводу историю одного знаменитого вора. Как только он увидел себя в опасности быть арестованным за свои преступления, он произнес магическую формулу: «слово и дело», превратившись таким образом внезапно из обвиняемого в обвинителя. Много лиц было на основании его обвинений брошено в тюрьмы и предано пыткам, а сам он ускользнул от всякого наказания. Однако вновь созданная бюрократия унаследовала от старого московского порядка знаменитую идею о том, что вымогательства у населения являются для чиновников естественным способом добывать средства существования. Правда, лица, избиравшие карьеру чиновника, не упоминали уже в просьбе о назначении традиционной формулы: «дайте мне воеводство, дабы я мог прокормиться», но они принимали взятки от жалобщиков и вымогали деньги и подарки натурой простым обещанием немедленно заняться принесенной им жалобой. Нужно ли говорить, что эти обещания обыкновенно не выполнялись и что старый русский термин волокита не потерял своего смысла при новом режиме, который, как казалось великому реформатору, создан им по европейскому образцу? Все классы общества сильно страдали от плохого управления, как это явствует из адресованных Екатерине II депутатами собраний 1767 года просьб реформировать все законодательство России. Некоторые доходили до требования смертной казни для чиновников, изобличенных во взяточничестве.

Все эти факты ясно показывают, что во второй половине XVIII века бюрократия оказалась несостоятельной. Но кем же тогда должна была управляться Россия, если не чинами бесчисленных высших и низших коллегий, терпеливо подымающимися от чина к чину сообразно знаменитой табели о рангах, скопированной Петром с немецкого образца? Единственный другой класс людей, который мог взять на себя тяжелую задачу чинить суд и обеспечить порядок, был прикован к пожизненной службе в армии и флоте. Естественно, что первым шагом к самоуправлению было освобождение этого класса от обязательной службы, освобождение сперва частичное, затем полное. Первый шаг был сделан еще в царствование Анны; с этого царствования 25-летняя служба стала рассматриваться как достаточно продолжительная, а семьям, в которых было по несколько сыновей, разрешалось оставлять дома, по крайней мере, одного, который сам бы управлял имениями. Следующий шаг сделан был при Петре III, который в 1762 году освободил дворян вообще от обязательной военной или гражданской службы. Таким образом, был создан материал, при помощи которого Екатерина II могла построить новое, глубоко аристократическое здание местного самоуправления, которое, по крайней мере, имело то преимущество, что обеспечивало русскому самодержавию поддержку класса, призванного разделять с ним и тягость, и выгоды власти. Этот факт повлек за собой целый ряд последствий. Чтобы отдаться вполне своим административным функциям, русское дворянство пожелало обеспечить свои экономические интересы распространением системы рабства и созданием для себя монопольного права владеть и приобретать населенную собственность, т. е. земли, занятые крестьянами. Но всецело принося в жертву интересы сельского населения интересам высшего сословия, правительство помешало дворянам сделаться тем, чем они были в других странах и особенно в Англии, т. е. пионерами движения за политическое освобождение. В большой степени обеспечивая свое экономическое богатство во вред народу, русское дворянство потеряло возможность быть поддержанным народом, когда оно потребовало личной свободы и контроля над государственными делами.


Глава V
Реформы Екатерины II

Царствование Екатерины II может быть рассматриваемо, по крайней мере, как начало новой эры в развитии политических учреждений России. До освобождения крестьян в царствование Александра II, за которым вскоре последовало введение местного самоуправления, призвавшего все классы общества к дружной работе, Россия жила в большей или меньшей степени идеалами, намеченными и отчасти осуществленными Екатериной Великой. Конечно, ее идеалы, как и идеалы Петра, были одинаково малым результатом самостоятельных изысканий; те и другие были иностранного происхождения. Но на этот раз источником, из которого Екатерина почерпнула великие принципы своей реформы, были не столько существовавшие в Швеции, Франции и Германии учреждения, сколько политические теории, выработанные в Англии и популяризованные потом французскими писателями, особенно Монтескье. Она открыто признала в своих письмах к Гримму, что она в большой степени заимствовала из «Духа законов» главные пункты для Наказа, который она приготовила для представительного собрания, призванного помочь ей в коренном пересмотре всего законодательства империи.

Действительно, рассматривая различные главы этого необыкновенного произведения, более похожего на юридическую энциклопедию, чем на практический свод законов, изумляешься огромному количеству заимствований из знаменитой книги, судьба которой во всей Европе и Америке была так своеобразна. Но, конечно, Екатерина обложила данью не одного только Монтескье. Известный итальянец Беккария был также, по выражению самой императрицы, «ограблен» ею. Нельзя сказать, впрочем, что Екатерина следовала за своим учителем Монтескье в области всех развиваемых им теорий. Ее книгу можно даже рассматривать, как верх искусства толковать автора и его убеждения в смысле прямо противоположном тому, в каком он их высказывал. Хорошо известно, что Монтескье писал свою книгу под впечатлением осознания большого зла, причиненного народам недавним усилением абсолютизма на континенте, и что ею он пытался помешать процессу перехода политических прав, которыми в течение целых веков пользовались различные сословия во Франции, в руки короля и его чиновников. С этой целью он ставил в пример учреждения Англии, единственной страны, где благодаря разделению властей, как он полагал, дворянство и народ сохранили еще некоторое право контроля над общественными делами. Понятно, незачем прибавлять, что Екатерина не имела никакого желания предоставить хоть часть своей царской власти ни целым сословиям, ни отдельным лицам. Хотя она очень настаивала на преимуществах разделения властей, но понимала это исключительно в том смысле, что судьи не могут быть в то же самое время законодателями или служить по администрации. Обо всей теории представительного режима императрица не обмолвилась ни словом. Она вовсе выбрасывает этот вопрос, но тут же из той же книги Монтескье она берет другой принцип, другую мысль о том, что в обширном государстве самодержавие является естественной формой правления. Таким образом, в ее наказе ясна тенденция заимствовать иностранные идеи и учреждения лишь постольку, поскольку они не противоречат существующей форме правления; мы уже встречались с этой тенденцией в различных проектах реформ, предлагавшихся Петру и рекомендовавших введение того или иного иностранного обычая или закона в том только случае, если этим не ограничивалось самодержавие.

Другим доказательством большой ловкости императрицы является вполне откровенно выраженное ею желание отложить всякую законодательную работу до того момента, когда реальные нужды народа будут ей заявлены от его имени депутатами разных классов населения. Позже, беседуя о результатах созыва этих депутатов, императрица обыкновенно говорила, что до этого момента она была в полном неведении относительно истинного положения дел и средств для его улучшения. Неоспоримо, конечно, что сведения, полученные ею таким путем, могли быть полными только в том случае, если бы она обратилась и к тем классам, которые считались уже несвободными. На самом же деле, в юридической комиссии 1767 года было очень немного представителей крестьян, притом исключительно из северных губерний, где крепостное право было почти неизвестно.

Другой чертой Екатерины, которую нужно иметь в виду, изучая созванное ею собрание, была религиозная индифферентность, почерпнутая ею из произведений Вольтера. Она проявилась в открытой войне, объявленной Екатериной претензиям духовного сословия быть земельным собственником. Она объясняет также тот факт, что в числе созванных депутатов был только один представитель духовенства в лице депутата от синода. Таким образом, дворянство и в меньшей степени купцы и ремесленники пользовались преимущественным влиянием в этом собрании, которое должно было быть верным представительством всех сословий империи. Большинство в нем все-таки принадлежало дворянству, потому что высшие административные учреждения, такие как сенат, также должны были послать своих депутатов. Они и посылали своих членов, бывших, как известно, исключительно дворянами. Поэтому нет ничего удивительного в том, что интересы дворянства в комиссии 1767 года были представлены лучше, чем интересы всех других классов русского общества. И поэтому жгучий вопрос о крепостном праве, разбиравшийся уже в экономическом обществе, основанном Екатериною в Петербурге, едва был затронут депутатами, между тем как новые права и преимущества для дворянства обсуждались гораздо дольше и в смысле благоприятном для высшего сословия в государстве. На Екатерину, кажется, произвело большое впечатление известное положение Монтескье: «дворянство — естественная опора монархии», ибо она особенно настаивала на этом пункте в своих частных наставлениях делегатам; весьма возможно, что те же принципы руководили ею и позже, когда в 1777 и в 1785 годах она положила начало аристократическому самоуправлению губерний и уездов.

Кроме указанных уже оснований, было еще одно, помешавшее императрице обратить все внимание, какого оно заслуживало, на зло, причиняемое государству крепостным правом. Мы указывали уже, что в предшествующие царствования были очень часты отдельные бунты крепостных. Было бы поэтому неосторожным сделать вопрос об уничтожении крепостного права предметом публичного обсуждения. В своей переписке с Гриммом Екатерина признавалась, что она принуждена была выпустить большую часть написанных ею для делегатов инструкций и как раз ту, в которой разбирался вопрос об юридических ограничениях помещичьей власти. И по той же причине она позже не обратила никакого внимания на предложение освободить крестьян, сделанное ей Дидро. А в последний период ее царствования, ознаменованный пугачевским бунтом, она дошла в своем преследовании всякого обсуждения этого опасного вопроса до того, что приговорила к смертной казни писателя Радищева за то, что в своем описании путешествия из Петербурга в Москву он дал довольно верную картину невыносимых условий существования крепостных. Впрочем, приговор не был приведен в исполнение, и вместо этого Радищев был сослан в Сибирь, откуда он возвратился в Петербург только в царствование Александра I.

Законодательная комиссия, созванная Екатериной, может рассматриваться как отправной пункт реформы губернского управления России. Благодаря тому, что дворяне имели в ней большинство, они, конечно, воспользовались этим, чтобы подробно изложить свои взгляды относительно тех экономических и политических привилегий, которые, по их мнению, следовало даровать дворянству. Взгляды эти далеко не были наивны: они нисколько не являлись предъявлением старых политических претензий бояр, претензий на управление страной в качестве членов думы или царского совета. Дворяне эпохи Екатерины II не настаивали на том, чтобы снова был введен издавна существовавший обычай, по которому государственные дела должны были решаться «по приказу царя и по постановлению бояр». Князь Щербатов, главный оратор дворянского сословия в комиссии, добивался не столько власти для дворянства, сколько почестей и охраны его интересов. Действуя таким образом, он следовал только общим взглядам политических писателей XVII и XVIII вв. на отношения, какие должны существовать между троном и земельной аристократией. Но он восставал против низведения высшего сословия до роли служилых по преимуществу людей, являвшейся со времени Петра характерной для русского дворянства. Поэтому Щербатов не хотел допустить, чтобы ряды дворян могли пополняться во всякое время представителями других классов, достигшими известной ступени в иерархической лестнице. Но эти идеи Щербатова совершенно противоречили всему прошлому русского высшего сословия, которое, как в московскую эпоху, так и в эпоху реформированной империи Петра, было и оставалось сословием, открытым для всех отличившихся на службе государству. Нет ничего удивительного поэтому, что и в рядах своих товарищей Щербатов встретил серьезное критическое отношение. Один депутат Малороссии, некто Мотонис, противопоставил его идеям, столь похожим на идеи Мирабостаршего во Франции, чисто русский взгляд на дворянство, как на вид отличия, даруемого главным носителем политической власти за заслуги государству. И опять-таки в противоположность Щербатову, желавшему, чтобы дворяне в России, по крайней мере, были прямыми потомками основателей государства и его героев, Мотонис утверждал, что дворяне по происхождению были простыми рабочими или ремесленниками и что потому и нынче, так же, как и века тому назад, все граждане могут одинаково добиться своей службой права принадлежать к высшему сословию.

Но дебаты этого собрания имели не только чисто теоретический интерес, ибо тут-то и зародилось различие между личным дворянством и потомственным, введенное затем Екатериной в знаменитую жалованную грамоту 1785 года, урегулировавшую вопрос о правах и обязанностях высшего сословия в России. Это различие существует и поныне и поэтому на нем следует остановиться дольше. По грамоте 1785 года один только факт занятия общественной должности — военной или гражданской выше определенного ранга или чина не давал еще права занимавшему ее передать звание дворянина своим потомкам. Позже чин, который мог дать право на потомственное дворянство, становился все более и более крупным и теперь право на передачу своим потомкам дворянского звания, приобретенного данным лицом, дается только чином генерала на военной службе или действительного статского советника в гражданской. Такие же преимущества дает орден св. Владимира, но в том только случае, если получивший его будет записан дворянством той или иной губернии в дворянские списки. Это условие для приема вовсе не является теоретическим только; со времени распространения в России антисемитизма провинциальное дворянство не раз отказывалось принять в свою среду лиц еврейского происхождения и не раз правительству приходилось вмешиваться, чтобы добиться приема своего кандидата от местного дворянского собрания.

Но вернемся к трудам комиссии 1767 года. Члены ее не выразили никакого желания установить какие-либо различия между самими дворянами, например между титулованными и нетитулованными. И этот принцип равенства вошел также в дарованную императрицею дворянам грамоту, по крайней мере, в том смысле, что все лица, принадлежащие к высшему сословию, пользуются равными правами и без всяких различий призываются к занятию должностей на государственной службе или на службе по местному дворянскому самоуправлению. Мы рассмотрим теперь те учреждения, в которых дворяне занимали первенствующее, а иногда и исключительное положение. Одновременно с созывом комиссии Екатерина создала уездные дворянские собрания и собрания предводителей дворянства. И те и другие должны были выбрать делегатов в комиссию. Жалованная грамота 1785 года создала еще губернские дворянские собрания и во главе их поставила выборного чиновника, губернского предводителя дворянства. Действуя таким образом, Екатерина, конечно, руководилась просьбами, обращенными к ней депутатами комиссии 1767 года. Некоторые из них действительно заявили, что дворяне каждого уезда должны представлять из себя организованную группу и должны каждые два года собираться для обсуждения своих дел. Московское дворянство пошло дальше и просило разрешения для дворян каждого уезда выбирать своих комиссаров, которые решали бы все тяжбы, возникающие среди дворян. Делегаты некоторых других уездов настаивали даже на создании выборных судов, составляемых преимущественно из дворян, для разбора всех гражданских и уголовных дел, касающихся не только дворян, но и лиц крестьянского сословия. Московские, костромские и некоторые другие дворяне просили, чтобы дворянская опека также была поручена выборной коллегии под руководством уездного предводителя. Делегаты ярославского дворянства ходатайствовали о периодических съездах всех дворян губернии. Этим собраниям должно было быть даровано право входить в сношения с сенатом через посредство специально назначенного члена, на обязанности которого лежало сообщать обо всех нарушениях закона, совершенных в пределах губернии. Некоторые делегаты думали даже, что было бы хорошо дать губернским дворянским собраниям право выбирать высшего чиновника губернии. Нечего говорить, что это последнее требование не было удовлетворено; императрица предпочла сохранить в своих руках право назначать губернских наместников, известных позже под именем губернаторов. Но почти только за этим, правда, весьма важным исключением, нельзя отыскать разницы между просьбами дворян и ближайшими по времени предписаниями закона, который дал право уездным и губернским дворянским собраниям не только назначать своих предводителей, но также членов местных судов и полицейских чиновников.

Не вдаваясь в детали, можно сказать, что в наиболее характерных чертах губернское и уездное самоуправление времен Екатерины II являлось аристократическим, чем оно и отличается от самоуправления царствований Александра I и Николая I. Только в кратковременное правление Павла I можно найти попятное движение, внушенное боязнью встретить в лице губернских предводителей и собраний опасную для самодержавия силу. Вследствие этого закон 1799 года запретил дворянам собираться иначе, как по уездам.

Губернские предводители должны были избираться из числа уездных. Но как только Александр I вступил на престол, дворянам снова была дарована грамота, явившаяся точным воспроизведением жалованной грамоты 1785 года. После этого законодательство, касающееся аристократического местного самоуправления, было разработано в манифесте или указе Николая I в 1831 году.

По этому указу дворянские собрания должны были состоять только из потомственных дворян, и только те из них имели право голоса, которые достигли 21 года и имели, по крайней мере, первый чин; право же избирать чиновников принадлежало исключительно тем, которые не только удовлетворяли всем вышеупомянутым условиям, но, кроме того, владели 100 крепостными мужского пола или 3000 десятинами земли. И только полковники и гражданские чиновники с титулом «превосходительства» имели право голосовать и принимать участие в выборах даже в том случае, если они имели только 5 крепостных мужского пола и 100 десятин. Что касается до остальных потомственных дворян, которые не имели более 5 крепостных и 150 десятин, то они могли только выбирать делегатов, которым они поручали голосовать и избирать от их имени. Поэтому им приходилось соединяться в довольно значительные группы, чтобы удовлетворить требования закона о minimum^ крепостных и десятин земли, необходимом для права пользования голосом во всем объеме.

Чтобы сохранить контроль над действиями губернского аристократического самоуправления, и дворянские собрания и предводители дворянства должны были находиться под наблюдением губернаторов. В течение всего царствования Николая I дворянские собрания не могли созываться без разрешения губернатора. Они должны были выполнять все законные требования этого последнего и, в случае каких-либо беспорядков, в любой момент могли быть распущены им; точно так же при закрытии сессии уездного или губернского собрания обыкновенно требовался письменный приказ губернатора. И если хотят понять, почему высшие слои русской аристократии обычно старались избавиться от звания предводителя дворянства, связанного с бесчисленным множеством всевозможных обязательств, нужно иметь в виду ту строгую зависимость, в которой находились дворянские собрания от правительственных чиновников, каковыми являлись губернаторы. Автор этого труда достаточно стар, чтобы помнить, в каком виде эти учреждения вступили в период, предшествовавший реформе местного самоуправления, введенной Александром II. За исключением двух столиц, в которых близость двора имела притягательную силу, члены княжеских фамилий крайне редко соглашались всецело отдаться ведению местных дел. Обычно они охотно председательствовали в качестве губернских предводителей на собраниях своего сословия каждые три года, но в промежутках они предоставляли все тяготы фактического управления какому-нибудь мелкому дворянину, предводителю уезда главного губернского города. Закон мирился с этим обычаем, и в результате виднейшие члены аристократического общества, которых их состояние и личные связи с правительством ставили выше всяких местных интриг, не имели возможности помешать им. Фактически все решалось даже не уездными предводителями дворянства, а их секретарями и, таким образом, бюрократия возродилась под видом выборной магистратуры. Полицейские чиновники и судьи, выбиравшиеся местными дворянскими собраниями, не получали жалования, которое могло бы соблазнить знающего юриста и побудить его взяться за отправление той или иной должности. Обычно мелкие земельные собственники, не имеющие необходимой подготовки и не могущие поэтому получить лучшей должности, ссорились и интриговали за судейские и полицейские должности, видя в них источник существования. Их усилия увенчивались успехом в том только случае, когда они подавали свои голоса за какого-нибудь более богатого дворянина, метившего на пост уездного предводителя. Таким образом, создавались группы клиентов и патронов, и местное самоуправление становилось ареной постоянной борьбы не столько между партиями, сколько между клиентами разных фамилий.

С другой стороны, все неудобства сосредоточения власти в руках одного класса проявлялись уж в одном том факте, что выборные чиновники, и в качестве таковых зависящие от местных дворян, должны были по закону регулировать отношения этих дворян к жившим на их землях крепостным. Благодаря этому самые вопиющие злоупотребления помещичьею властью оставались безнаказанными и все более многочисленными становились случаи, когда крестьяне, вконец измученные своими господами, прибегали к террору. Хотя Екатерина и выражала мнение, что нет человека счастливее русского крестьянина, покровительствуемого хорошим помещиком, лица, лучше осведомленные, как например Радищев, могли рассказывать, не боясь быть опровергнутыми, случаи вроде такого: один субъект, весьма низкого происхождения, много лет был придворным лакеем и, дослужившись до чина коллежского асессора, тем самым попал в ряды высшего сословия;

затем поселился на ранее купленном участке земли и стал обращаться со своими крестьянами, как со скотом. До сих пор его крестьяне должны были платить обычный оброк, теперь они получили приказ отбывать барщину в течение целой недели при плохом питании и постоянных экзекуциях. Часто голодные крестьяне воровали на большой дороге. Помещик, зная, что в случае осуждения ему придется потерять даровых работников, прятал их, а властям сообщал, что они сбежали. Мало того, не желая для наказания провинившихся отрывать лишних людей от работы, он превратил в палачей членов своей семьи. Его дочери били и таскали за волосы женщин и девушек; его сыновья предавались безнаказанно самому гнусному разврату до того, впрочем, дня, когда один молодой муж, мстя за оскорбление, нанесенное его жене, поднял бунт, окончившийся полным истреблением всей благородной семьи. Такие же случаи происходили в царствования Александра I и Николая I, но очень небольшое число из совершавших подобные преступления подверглись наказанию, постигшему знаменитую Салтычиху, успевшую до своего ареста замучить до смерти несколько своих крестьян, причем виды пытки, примененные ею, говорили о несомненной нравственной невменяемости ее.

Если прибавить к этому, что аристократические учреждения, на вредные последствия которых мы только что указали, были введены Екатериной и в тех областях, как это было в Малороссии и Новороссии, в которых до того не было ни дворян, ни крепостных, то легко будет понять причины беспримерного народного восстания, начавшегося на Яике, на Урале, охватившего весь юго-восток России и угрожавшего одно время самому существованию империи.

Позднейшие историки прекрасно доказали, что уральские казаки, первыми приставшие к Пугачеву, вовсе не были одурачены тем, что он выдавал себя за Петра III, счастливо будто бы ускользнувшего от рук убийц и желавшего отомстить неверной жене. Восстававшими обыкновенно при одном слухе о приближении Пугачева были в большинстве случаев крепостные. Многие из них всего несколько лет тому назад были свободными людьми, например племена, обитавшие по обоим берегам Волги, как и казаки, превращенные в рабов всякими придворными интриганами, которых императрица щедро жаловала землями. Восставшие действовали почти так же, как французские крестьяне во времена жакерии и английские — эпохи знаменитого восстания Wat Tyler. Они убивали помещиков-дворян иногда со всеми семьями и уничтожали редкие писаные документы, свидетельствовавшие о крепостном состоянии крестьян, какие находили в местных архивах. С большим трудом удалось Екатерине подавить это восстание — и то с помощью призыва на борьбу с общим врагом всех дворян восставших областей, из которых была составлена как бы местная милиция.

Но потопленное в море крови восстание Пугачева все же дало счастливые результаты: оно обратило внимание следующих государей на необходимость вмешательства в пользу крепостных. Несмотря на свое безумие, Павел I первый принял меры, чтобы ограничить даровой труд крепостных тремя днями в неделю. Александр I пошел дальше. В его царствование было уничтожено крепостное право в прибалтийских провинциях. Крестьяне потеряли участки земли, которыми владели раньше, но приобрели снова личную свободу. Результаты этого закона 1819 года были приблизительно те же, что и во Франции, где в XIII веке практиковался так называемый отказ от земли. Крепостные отказывались дальше владеть помещичьей землею; земля возвращалась помещику, а отказавшиеся становились лично свободными; затем они могли заключить новый контракт хотя бы с прежним господином, но уже как свободные фермеры. Но попытки эмансипировать крестьян были сделаны не только в прибалтийских провинциях. Александр I попытался создать и в чисто русских областях класс свободных землепашцев. Для этого земельным собственникам разрешено было заключать контракты, состоявшие в том, что крестьяне отдавали помещикам землю и за то получали личную свободу. Но дворянство не слишком торопилось принять это новшество.

Понять причины этого нетрудно. После завоевания Крыма и областей, составивших Новороссию, в царствование Екатерины II Россия не только обогатилась громадными плодородными землями с крайне редким населением, землями, требовавшими быстрой колонизации, но и получила непосредственный выход к морю и вместе с тем возможность вывозить за границу продукты своего сельского хозяйства.

Последний представитель Венецианской республики в Петербурге Венье в 1795 году обратил внимание своего правительства на выгоды от коммерческих связей со страной, столь богатой естественными продуктами, как Россия. В 1812 году за несколько месяцев до начала великой борьбы с французами за политическую независимость, испанский посол в одной из своих депеш, взвешивая шансы обоих противников в будущей войне, подчеркивает тот факт, что Россия хорошо снабжена съестными припасами на многие годы, и выражает мнение, что ее экономические интересы могли бы пострадать только от прекращения ее внешней торговли. Все свидетельства единогласно признают тот факт, что уже в начале века площадь обрабатываемой земли была очень велика. Конечно, это не способствовало добровольному отказу со стороны собственников от дарового труда, тем более что класса свободных сельскохозяйственных рабочих еще не существовало и крепостных некем было заменить.

Нет поэтому ничего удивительного в том, что за пятидесятилетний с лишним период с 1803 года по 1855 год получили свободу всего 115 734 крестьянина, принадлежавших только 384 помещикам. Гуманные воззрения меньшинства русских дворян, находившихся под большим или меньшим влиянием теорий Роберта Оуена, Рочдельскую колонию которого Николай посетил во время своего недолгого путешествия в Англию, проявлялись не в освобождении крепостных, а в своеобразной организации труда на коммунистических началах. Так, например, некоторые дворяне Харьковской губернии пробовали устроить на своих землях нечто вроде коммунистической организации, которая, впрочем, была очень выгодна и для помещика. Польское восстание 1830 года обратило внимание правительства на необходимость создать себе политических сторонников в лице крестьян этих присоединенных провинций посредством улучшения их социального положения; проведенная для этого реформа не освободила крепостных, но установила заработную плату и определенную норму обязательной работы. Но Николай I не осмелился бороться с рабством в коренных русских губерниях; он ограничился назначением комиссии, которой поручено было изучить способы будущего освобожденья. Эта комиссия работала очень медленно, а Крымская война, отвлекшая внимание правительства и потребовавшая напряжения всех сил страны, отодвинула реформу, по крайней мере на время. Но уж один тот факт, что могущественная империя оказалась такой слабой, не сравнительно с превосходившими силами врагами, а сама по себе, благодаря внутренней гнилости своих учреждений, сделался новым фактором для решения вопроса об освобождении. Дело освобождения, как это будет сейчас показано, было счастливо совершено в царствование Александра II и сделалось отправным моментом общей перестройки социального, административного и юридического здания России.

Мы пытались показать, что царствование Екатерины должно рассматриваться как начало новой эры в жизни русской провинции. Мы указали на тесную связь между управлением уезда и губернии, установленную посредством общих собраний дворян, предводителей дворянства и остальных выборных местных дворян, занимавших административные и судейские должности, но мы ничего не сказали еще о реформе городского управления, совершенной Екатериною же в 1785 году. Правда, в этой реформе ее опередил Петр, который пробовал, хотя и безуспешно, ввести в русских городах по примеру прибалтийских выборные советы. Эти советы, называвшиеся магистратами, получили право заниматься городскими делами. Члены их выбирались не из всех жителей города, но исключительно из купцов и ремесленников, которые как таковые были внесены или в списки купеческих гильдий или ремесленных цехов. Русские писатели, наилучшим образом изучившие историю третьего сословия, и между ними покойный профессор Дитятин, установили, что не было никакой прямой связи между магистратами, созданными Петром, и городскими советами или думами, введенными Екатериной II. Уже в царствование непосредственных преемников великого реформатора магистраты перестали существовать, по крайней мере, в некоторых городах, в остальных же они до такой степени были подчинены власти губернатора, что потеряли всякое действительное значение. Из одного юридического документа того времени видно, что большое количество управителей признавалось бременем для населения и что наиболее удовлетворительным признавалось средоточение власти в одних руках. Хотя Елизавета пыталась оживить эти городские советы, но только при Екатерине II советы сделались представителями всех слоев населения, а не только купцов и ремесленников.

О первом случае выбора городского головы упоминается при созыве знаменитой комиссии 1767 года. Как дворянам было предложено выбрать в каждом уезде предводителя, который председательствовал бы при избрании делегатов в комиссию, точно так же и с тою же целью горожанам предложили выбрать городских голов. В 1785 году по грамоте, дарованной императрицею, люди всех слоев населения без различия сословий, при единственном условии, чтобы они занимали в городах определенную квартиру или были земельными собственниками, получили право выбирать делегатов в два собрания — думу и шестичленный совет, род исполнительной комиссии. Этот последний скоро монополизировал всю реальную власть и недружелюбно относился к более многочисленному городскому совету или думе. То обстоятельство, что все сословия одинаково пользовались правом голоса, позволило дворянству укрепиться и в городском самоуправлении. Хотя под конец оно отступило пред необходимостью взять на себя новое бремя, вначале дворянство снизошло до выполнения, по крайней мере в обеих столицах, функций городских голов и городских выборных. Между выборными Петербурга и Москвы появились такие лица, как граф Алексей Орлов и князь Вяземский. Шестигласная дума, названная так потому, что каждая из шести частей города имела только один голос, продолжала существовать рядом с городским головой до царствования Александра II. Оба эти учреждения выполняли исключительно административные функции, так как судебная власть в теории, заимствованной у Монтескье, считалась совершенно независимой от власти исполнительной.

Если мы станем искать причины, помешавшие быстрому развитию городского самоуправления в России, несмотря на права, предоставленные ему грамотой Екатерины, то, конечно, мы укажем на ту строгую зависимость, в какой находилось самоуправление от личной власти губернатора. Когда мы слышим о губернаторах, которые вмешиваются в дела думы, арестовывают виднейших членов избранной городской коллегии и отправляют их в ссылку без всякого вмешательства со стороны судебных учреждений, нам нетрудно понять, почему лица, занимавшие известное социальное положение, не старались быть избранными в городские головы. Что же касается тех, которые пользовались действительною властью в городском управлении, то они так раболепствовали пред губернатором, что, по известному выражению сенатора Сафонова, забывали, что они не только должны выполнять приказания губернатора, но и блюсти интересы города, восстановляя нарушенные права его и обращаясь с просьбами от его имени к высшей власти. Некоторые губернаторы сами прекрасно видели главную причину безжизненности городского самоуправления и готовы были признать ее результатом чрезмерной правительственной опеки.

Реформы Александра II должны были вдохнуть новую жизнь в городское самоуправление и уездное, расширив принцип представительства на все классы населения и установив вполне определенные границы, внутри которых местные коллегии могли свободно вести дела, не боясь вмешательства коренных чиновников.

Из городов, уездов и деревенских общин, составлявших губернию, только последние до реформы 1861 года не пользовались никакой самостоятельностью и поэтому, естественно, дворянин — собственник земли и крестьян выполнял судейские и полицейские обязанности в пределах своего именья, которое в то же время было пределами сельской общины. Это не значит, конечно, что крестьяне, жившие в каком-нибудь помещичьем имении, не имели общих интересов и не нуждались в обсуждении их при помощи общих собраний или в каком-нибудь управлении в виде родового управления. Для распределения земельных участков собирались общие собрания крестьян — хозяев изб — «мир». Из крепостных же помещик выбирал старосту, называемого иногда бурмистром (от немецкого слова бургомистр).

На удельных землях существовала та же организация с тем только различием, что должностные лица избирались самим миром. На этих землях, как и среди немногочисленных свободных жителей деревни — однодворцев, составлявших, однако, целые села, особенно на севере, мы находим кроме мирских сходов, руководимых старостами, собрания нескольких деревень и поселков, составляющих волости каждая со своим управлением. Из этих-то зародышей должна была вырасти до сих пор существующая система крестьянского самоуправления, и это произошло с того момента, когда освобождение крестьян положило конец судебной и полицейской власти помещиков.

Если мы примем во внимание тот факт, на который указывалось уже выше, что русское дворянство, всемогущее в границах своих имений, делившее с правительственными чиновниками управление уездом, в то же время вовсе не было исключено из участия в городском самоуправлении, то мы сможем сказать, что характерной чертой введенных Екатериною II реформ местного управления было установление доминирующего значения земельной аристократии. Мы еще больше утвердимся в этом мнении, если хотя бы в общих чертах рассмотрим строй губернского управления, каким он был создан тою же императрицею в 1775 году. Хотя деление России на губернии совершено было в царствование Петра Великого, но его губернии весьма отличались от екатерининских. Он разделил всю Россию сперва на восемь, потом на одиннадцать частей, причем каждая, в свою очередь, делилась на части, называемые губерниями. Нечто подобное мы находим во Франции в виде таких больших провинций как Лангедок, Бретань, Нормандия, состоящая каждая из нескольких интендантств. Это разделение было удержано следующими государями с незначительными лишь изменениями, касающимися числа и границ областей. В царствование Екатерины II мы вступаем в новый период истории губерний. В 1781 году число их было сорок одна, и с этого времени оно все увеличивалось, достигнув в наши дни семидесяти семи, не считая восемнадцати больших территорий, называемых областями. Само это число показывает нам, что мы имеем дело с подразделениями гораздо более мелкими, чем какие были в начале XVIII в., и закон, который ввел губернское самоуправление, отвечал желаниям, высказанным членами законодательной комиссии, и соответствовал проекту, выработанному московским генерал-губернатором, графом Волконским. Стоя на точке зрения комиссии и проекта, закон установил, что в каждой губернии должно быть не более трехсот или четырехсот тысяч жителей, и отменил всякие деления, кроме деления на уезды.

Во внутренней организации губернии, какою она была установлена великой императрицей и какою она почти без изменений осталась до реформ Александра II, мы должны прежде всего указать наряду с чиновниками правительственными чиновников полицейских и судейских, выбранных главным образом, но не исключительно из числа дворян; затем мы укажем на некоторое разделение труда между чисто исполнительной и судебной властями, выполнявшее по внешности столь рекомендуемое Монтескье разделение властей, если, впрочем, не считать низших полицейских чиновников — становых; наконец, на существование кроме обыкновенных судов — судов совести, которые, к сожалению, исчезли в современной судебной организации. При более подробном рассмотрении мы должны сказать, что, как французские интенданты и позже префекты, губернатор являлся каким-то всеведущим и вездесущим лицом, не вмешивающимся, впрочем, и в этом отличие России от Франции, в судебные дела. Как его французскому коллеге, ему во всех его делах помогал вице-губернатор, французский субделегат и позже субпрефект, вместе с несколькими помощниками. Вместе со специальными чиновниками отчасти назначенными, отчасти выбранными они составляли нечто вроде совета префектуры, называвшегося губернским правлением. Как и во Франции, некоторая часть дел, требующая немедленного решения, должна была выполняться губернатором самостоятельно, без помощи совета. Все же остальные дела должны были предварительно обсуждаться в губернском правлении; мнение его членов принималось во внимание, но не было обязательным. Это правление — и в этом еще одна черта, сближающая его с французским образцом, являлось для одних вопросов первой административной инстанцией, для других же дел судом, если они были в компетенции составляющих правление чиновников.

Кроме губернатора, вице-губернатора и губернского правления, мы находим в губернии еще казначейство, следящее за поступлениями в данной губернии государственных доходов и затратами местной администрации; затем благотворительные учреждения, ведающие также вопросами общественной гигиены и народного воспитания; два судебных учреждения, одно для гражданских дел, другое для уголовных, могущие судить в апелляционном порядке дела на сумму не свыше ста рублей, и маловажные преступления, разбираемые в первой инстанции уездным судом. Что касается более важных дел, гражданских или уголовных, то они решаются вышеназванными судами, только если тяжущиеся — дворяне; в противном же случае специальными судами, для горожан мировым съездом и для мелких землевладельцев и государственных крестьян высшим сельским судом.


Глава VI
Реформы Александра I. — Центральные учреждения

Царствование Екатерины II отнюдь не может быть рассматриваемо как отправной момент в истории развития центральных учреждений. Она удерживает сенат, созданный, как мы видели, Петром Великим; она восстановляет должность генерального прокурора и возвращает ей в почти полном объеме значение, которое она имела при великом реформаторе; она прилагает все усилия, чтобы искоренить взяточничество и нерадивость, столь обычные для членов высшего сословия, и применяет теорию разделения властей, поручая одним секциям сената отправление чисто судебных функций и делая из других контролирующее учреждение, пред которым в случае дурного управления ответственны все чиновники и все административные коллегии. Старые французские парламенты и другие высшие учреждения с их правом протестовать против мер, противоречащих существующим законам, внушили автору «Духа законов» известную теорию о том, что в каждом государстве, заботящемся о справедливости и праве, должно существовать учреждение, охраняющее существующие законы от всякой попытки — прямой или косвенной, нарушить их, безразлично со стороны ли чиновников или верховной власти. Это учреждение должно было сделаться, по его выражению, главным хранилищем законов. И среди других заимствований Екатерины у Монтескье мы можем указать как раз на ее проект превращения русского сената в подобное хранилище законов. Она ясно выразила свою мысль по этому поводу в писаных инструкциях, розданных ею членам законодательной комиссии. Сенату разрешалось обнародовать прокламации (указы) в том смысле, какой имело это слово в Англии во времена Стюартов, и в то же время он обязан был согласовывать их с существующими законами. По одному чиновнику, подчиненному генеральному прокурору, было назначено в каждом департаменте сената для выполнения специальной функции — контроля над закономерностью совершаемых данным учреждением актов. Частные люди также могли жаловаться на нарушения законов, совершенные провинциальными администраторами, не исключая отсюда и губернаторов, и эти жалобы должны были разбираться определенным числом департаментов сената. Генеральный прокурор должен был присутствовать только на общем собрании всех департаментов. В тех случаях, когда он сомневался, какое решение должно быть принято, чтобы оно отвечало требованию закона, он мог снестись непосредственно с императрицей.

Легко увидеть после сделанных замечаний что Екатерина II не внесла никаких органических перемен в политическую организацию империи. Государыня-самодержица, как и ее предшественники, не создала никакого нового учреждения, которое помогало бы ей в ее осуществлении неограниченной власти, даже такого учреждения, какое сохраняли современные ей монархи в лице Государственного совета. Однако принимались серьезные решения по совету каких-нибудь совершенно неответственных безвестных людей, чаще всего по совету какого-нибудь любимца, как известный Потемкин или как его счастливый соперник, бесчестный и деспотический Зубов. Тем не менее именно вышеописанные монархические и аристократические учреждения имели в виду такие люди, как поэт и важный чиновник Державин или историк Карамзин, когда в царствование Александра I говорили о необходимости уберечь старые государственные учреждения от революционных попыток переделать их по образцу учреждений императорской Франции.

Всякий, кому дорога историческая истина, признает, что было очень мало древнего и соответствующего народному духу в этих полушведских, полунемецких надстройках над московскими учреждениями и обычаями. Характернейшей чертой тех, которые в эпоху Александра I считали себя консерваторами, являлось и является еще теперь желание восстановить не столько русские, сколько также иностранные учреждения, лишь бы только они не соответствовали новым нуждам общества. В самом деле, ни крепостное право, ни местное самоуправление в виде уездных и губернских дворянских собраний не были в числе основ Московского государства; полное отсутствие всякого центрального политического учреждения, кроме сената, собственно административного и судебного центра, совершенно противоречило политической системе старого государства, где сперва князья, позже великие князья и цари обыкновенно решали текущие дела, советуясь как с боярской думой, так и со всем народом, собиравшимся на общее собрание, а позже на собор, являвшийся видом неполного народного представительного собрания. И мы можем сказать с полным правом, что нельзя пытаться найти истинных консерваторов в рядах бюрократии, созданной по иностранному образцу, самое существование которой является как бы отрицанием старых русских учреждений. В России всегда существовали реакционные партии, не перестававшие стараться возвратить страну ко временам Екатерины II или Николая I, т. е. к эпохе расцвета самодержавия, допускавшего местное дворянское управление. Но в России никогда не было настоящих консерваторов, за исключением отчасти романтической школы старых славянофилов, желавших восстановить как политические учреждения ушедших веков, так и нравы и обычаи их далеких предков, нравы, сохранившиеся еще в крестьянстве. Но эта политическая археология слишком далека от быстро прогрессирующего общества, чтобы она заслуживала серьезной критики. Мы можем поэтому сказать, что конфликт, возникший между теми, которые под прямым влиянием Александра I переделывали русский политический строй, и теми, которые всячески этому мешали, не имеет ничего общего с вечной борьбой, ведущейся между сторонниками прогресса и защитниками установленного порядка.

После смерти Екатерины в России было столь полное отсутствие центральной политической организации, что Павел I, который призван был руководить судьбами России, мог без всякой помехи проявлять самый жестокий деспотизм, подвергая всяким случайностям внутреннюю и внешнюю безопасность государства. Высшее сословие увидело, что его вольности, дарованные Екатериною, находятся в опасности из-за недоверия государя к дворянству, которое ввиду этого не могло сохранить своих предводителей и свои губернские собрания. Вместо того чтобы основать свое самодержавие на самоуправлении высшего сословия, Павел I задумал завершить бюрократическую организацию; он создал сперва должности министров, затем секретариат, разделенный на столько департаментов, сколько было министров, т. е. на семь, и общее собрание начальников департаментов и министров, которое было неточно названо Государственным советом. Так началась в его царствование реформа высших учреждений по системе, созданной французской революцией и введенной первым консулом Бонапартом. Генеральный прокурор сохранил свое прежнее влияние, являясь теперь в роли министра юстиции. Кроме того, было создано Министерство финансов, торговли и уделов. Строго бюрократическая система проведена была и во внутреннем устройстве министерств; главные чиновники были совершенно свободны от административного или судебного контроля и заведовали всеми делами, относящимися к губерниям, вместе с губернаторами, и к уездам — вместе с их помощниками.

Административная централизация, подобная французской, была, таким образом, уже введена в России, когда удачный дворцовый заговор открыл Александру I, ученику республиканца Лагарпа, дорогу к трону и дал возможность завершить политическое преобразование России по образцу учреждений императорской Франции.

Чтобы выяснить причины незаконченной политической эволюции России, мы попытаемся дать общее описание политических и социальных идеалов этого монарха. Среди монархов первой части XIX в. никто в большей степени, чем внук Екатерины II, не может считаться учеником французских философов и моралистов. Его воспитание было доверено императрицей знаменитому Лагарпу, который сам был проникнут теориями энциклопедистов и еще в большей степени философией Ж.-Ж. Руссо. Нечего поэтому удивляться, что еще за много лет до своего восшествия на престол, молодой наследник выражал уже крайне отрицательные мнения о существовавших в России учреждениях. В своих письмах к Лагарпу, недавно опубликованных автором наиболее полной биографии Александра I, генералом Шильдером, он ясно говорит о своем намерении созвать когда-нибудь в России представительное собрание. Этому собранию он предполагал поручить выработку либеральной конституции для империи. Для себя же он мечтал о тихой, спокойной жизни вдали от общественных дел, о жизни, полной радости при виде созданного им самим общего счастья, так как им была бы России дарована политическая свобода, им же она была бы избавлена от деспотизма и тирании.

Эти политические воздушные замки («divagations politiques»), как называл эти мечты Александра I его выдающийся друг и советник, князь Адам Чарторыйский, не покидали императора в течение наилучшей и наиболее достойной части его царствования. Этим мечтам великое герцогство Варшавское обязано своею свободной конституцией, отмененной после первого польского восстания в 1830 году. Они же должны рассматриваться как отправная точка ряда политических реформ, которые медленно подготовляли полное изменение в условиях внутренней жизни России и были внезапно и несвоевременно прерваны необходимостью употребить все силы на защиту страны от иностранного вторжения. Через несколько лет, когда падение Наполеона снова дало России возможность обратиться к своему внутреннему развитию, новые препятствия, исходящие из-за границы, точнее реакционный дух, характеризовавший Священный союз, еще раз остановили либеральные устремления царя и, лишив его симпатий наиболее просвещенной части русского общества, толкнули недавних еще его союзников к возмущению и участию в несчастной революции 1825 года. Хотя либеральные мечты молодого Александра были иностранного происхождения, но в то же время они явились результатом отрицательного отношения к всемогущей бюрократии, царствовавшей в России в течение всего XVIII столетия, дурные последствия управления которой признавались уже Екатериной II.

Мрачные стороны абсолютизма сделались особенно заметны тогда, когда он подверг опасности свободу и безопасность как частных лиц, так и членов императорской фамилии. За несколько дней до убийства Павла I распространился слух о том, что будут арестованы наследник и его старший брат Константин. И одним из первых распоряжений нового царствования было возвращение из ссылки целого полка, сосланного в Сибирь за какое-то ничтожное нарушение дисциплины.

К счастью, среди своих ближайших товарищей молодой император нашел трех человек, одинаково честных, хотя и неодинаково талантливых, составлявших нечто вроде совершенно неофициального совета, подготовлявшего различные административные реформы, которые скоро и были введены в империи не как нечто законченное, но как первый шаг к общей перестройке империи на либеральных началах. Один из этих трех друзей, князь Кочубей, оказал государю еще более крупную услугу, порекомендовав ему в качестве личного секретаря гениального человека. Глубокое знакомство этого человека с русскими и иностранными учреждениями позволило императору придать определенный характер его внутренним реформам и даровать России некоторые учреждения и юридические нормы, сохранившиеся и поныне, точное выполнение которых могло бы, бесспорно, положить предел безграничной власти царского произвола или, скорее, министерского деспотизма. Этот человек, истинно проницательный, был Сперанский, воспитанник духовной семинарии, которая, несмотря на многочисленные недостатки, имела, по крайней мере, то преимущество, что давала вместе со знанием латинского языка известную философскую дисциплину ума.

Именно по совету таких людей, как Кочубей, Чарторыйский и Сперанский, Александр приступил к установлению двух новых приспособлений в политической машине империи, т. е. к созданию Государственного совета и Совета министров, главные руководители которых должны были собираться в общий комитет для обсуждения дел в присутствии императора. Воспитатель Александра, иностранец Лагарп приглашен был в Россию, чтобы высказать свое мнение по поводу переустройства государственного режима. В протоколах заседаний этого неофициального совета мы находим некоторые указания, данные Лагарпом молодому императору. Они сводились к необходимости установления могущественного личного правительства, окруженного несколькими государственными учреждениями, как например, Государственный совет, призванный вырабатывать законы и по характеру совершенно отличный от сената. Протестуя против назначения первого министра или канцлера, Ла-гарп настаивал на необходимости ограничить власть министра волей императора.

Здесь легко видеть уже, что республиканские взгляды Лагарпа уступили место новому идеалу могущественного единоличного правительства, руководимого идеями справедливости и свободы и управляющего народом сообразно с интересами его, но без его участия. Этот идеал доброго тирана, возрождающийся со времен Римской империи, не раз очаровывал и народные массы, и политических мыслителей как в эпоху Возрождения, так и во вторую половину XVIII в. Он же был воспринят великим наследником революции, первым консулом Наполеоном Бонапартом. Наполеон внушал изумление и наставнику Лагарпу, и ученику Александру. Последний в течение целых годов считал его истинным республиканцем, лишенным всякого личного честолюбия и создавшим диктатуру исключительно временную для блага самой же республики. Новейший биограф Александра I прекрасно подчеркнул разочарование, испытанное императором при известии о новом государственном перевороте, при помощи которого Наполеон превратился в пожизненного консула и превратил высших государственных чиновников французских, называвшихся «граждане-министры», в «превосходительства». Слово «тиран» в применении к Наполеону было употреблено Александром до начала войны, закончившейся Тильзитским миром и личным свиданием обоих императоров в 1807 г.

Последующие годы могут быть рассматриваемы, как период наибольшего политического и социального влияния Франции на Россию. Это была эпоха первого франко-русского союза, направленного главным образом против Англии и закончившегося общим изгнанием ее товаров при помощи континентальной системы. Эти годы были также для России годами новых территориальных приобретений и окончательного занятия Финляндии, которая перешла под владычество русских царей в качестве независимого княжества, получившего от победителя не только признание и даже расширение своих политических привилегий и свободных учреждений, но также увеличение своей территории присоединением Выборгской губернии, раньше принадлежавшей России. Период до 1812 года вообще является наиболее обильным как новыми учреждениями, так и проектами таковых. Именно в течение его сообразно с желаниями царя Сперанский составил разработанный детально план новой организации империи и радикальной реформы ее центрального управления.

Мы дадим краткое изложение этого интересного документа, опубликованного уже по-французски Николаем Тургеневым в его известной книге «Россия и русские». Составитель плана стремился найти, по его собственным словам, средство сделать основные законы государства ненарушимыми и священными для всех, не исключая и монарха. Согласно взглядам Ж.-Ж. Руссо, Сперанский полагал, что правительство не может быть законным, если оно не основывается на выраженной народом воле. Это не значит, что Сперанский вместе с автором «Общественного договора» любил одну только демократию. Напротив, как выдающиеся люди великой революции, он пытался согласовать столь противоречивые взгляды, как взгляды Руссо и Монтескье. Он объявил, что право создавать законы должно быть предоставлено народу, но раз они установлены, блюсти их должна аристократия. «Никакая монархия, говорит он, следуя за Монтескье, не могла бы существовать без дворянства». Применяя эти общие правила к России, Сперанский начал с глубокой критики всего существующего государственного строя. «Судя по внешности, — говорит он, — мы обладаем всем, но в действительности у нас нет ничего, даже настоящей монархии, потому что жизнь, собственность и даже честь дворянина зависят не от закона, а от воли правительства». Население России состоит не из дворянства, третьего сословия и низших слоев населения, а только из двух классов — рабов земельных собственников и рабов самодержавия. Сперанский хотел создать в России новый социальный и политический строй. «Для высшего сословия, писал он, должен быть обязательным закон о первородстве. Это сословие призвано занимать главные должности в государстве и поддерживать существующие законы. Все те, которых монарх не включил в ряды высшего сословия, также и те, которые не получили своих привилегий по закону первородства, должны быть рассматриваемы как принадлежащие к низшему сословию». Из этого видно, что Сперанскому дорог был английский идеал в смысле близости и связи между дворянством и низшим сословием. Как это практиковалось в Англии, он хотел, чтобы царь возвел в дворянское звание богатые буржуазные фамилии. Дворянство составило бы отдельную палату как английская палата лордов. Главная привилегия его состояла бы в исключительном праве владения крепостными. Но не нужно это право считать вечным, так как институт рабства слишком противоречит здравому смыслу. Прежде всего, закон должен был установить размер реальных требований, которые помещик имеет право предъявлять своим крепостным. Затем крестьяне должны снова получить возможность пользоваться старой привилегией перехода от одного помещика к другому. Таковы были социальные взгляды Сперанского.

Что же касается политической части его плана, то она основана на знаменитой теории разделения властей. В его проекте основных законов 1809 года мы в заключение читаем следующие фразы: «Три принципа приводят в движение государственную жизнь: принцип законодательной власти, исполнительной и судебной. Принцип и источник этих властей находятся в народе. Совершенно отделенные друг от друга, эти власти безжизненны, они не могут дать ни законов, ни прав, ни обязательств. Чтобы оживить их, мы должны их объединить и привести в равновесие. Их комбинированное действие является высшею властью. Трудно допустить, что один человек может поддержать строгое равновесие между этими тремя властями во всех различных правительственных выступлениях; необходимо иметь специальное учреждение, в котором вырабатывались бы правила для комбинированного действия этих трех властей при всяких обстоятельствах. Это главный довод в пользу специального учреждения, Государственного совета, в котором вырабатывались бы все мероприятия». Легко видеть, что во всей этой теории, доказывающей необходимость специального органа, который согласовывал бы административные правительственные действия с законами, Сперанский находился под прямым влиянием французских образцов, точнее — проекта конституции, выработанного Сийесом, измененного и примененного на практике первым консулом. Эти идеи, которые принято называть наполеоновскими, послужили основанием для административного и политического устройства, еще до сих пор существующего во Франции, и определили собой в большой степени политическую философию современной Европы.

Согласно этим принципам, Сперанский предложил устройство четырех различных центральных учреждений: законодательного, известного под именем Государственной думы; высшего судебного учреждения, старого сената; учреждения, облеченного исполнительной властью в лице высших чиновников-министров, и, наконец, Государственного совета, специально предназначенного для выработки мероприятий, согласных с существующими законами и приводившихся в исполнение в случае утверждения их императором. Дума должна была составиться из делегатов, выбранных губернскими собраниями. Внесение вопросов на обсуждение Думы принадлежало правительству за исключением следующих трех случаев, когда Дума сама могла проявить свою инициативу и высказать свои соображения: 1) по поводу общегосударственных нужд; 2) по поводу ответственности министров за неудачные распоряжения и 3) по поводу действий, нарушающих основные законы. При организации министерств Сперанский преследовал особенно две цели: введение единообразия в способы заведования каждым министерством подведомственных ему дел и установление ответственности министров. Первая цель достигалась созданием специального учреждения, Комитета министров, председателем которого должен был бы быть император, вторая — подчинением министров в судебном отношении представительному собранию. Вопреки общему мнению, Сперанский считал, что сенат нельзя наделить правами законодательного учреждения; его функции должны были ограничиться только судебными функциями и он должен был сделаться одновременно и кассационным судом, и судьею между частными жалобщиками и государственными чиновниками. Государственный совет должен был бы состоять из лиц, назначенных императором, и делиться на департаменты. Все департаменты должны собираться на общее собрание, которому предоставлялось право обсуждать текст новых законов. Большинство, высказавшееся за какое-нибудь мнение, не обязывало императора, который мог настаивать на необходимости нового обсуждения предложений членов меньшинства.

Таков был в общих чертах план Сперанского. Он проводил в большой степени те самые идеи, которые поддерживались членами неофициального совета, знаменитым триумвиратом, и находился в полной гармонии с желаниями самого Александра I. Тем не менее ему не суждено было осуществиться. Уже в 1812 году реакционная партия была достаточно сильна, чтобы внушить императору подозрения к могущественному любимцу. На него донесли, что он находился в тайных сношениях с Наполеоном и что главной целью его деятельности было создание анархии внутри страны, которая подвергла бы опасности существование империи как раз тогда, когда все силы нации должны были быть направлены против внешнего врага. Но человек, читающий по прошествии почти века разные памфлеты, опубликованные или неопубликованные, направленные против Сперанского, остановится в изумлении перед полным несоответствием между фактами и направленными против Сперанского обвинениями. Где удалось найти в проектах Сперанского что-нибудь, позволяющее сказать, что его намерением было дезорганизовать империю и вызвать всеобщее замешательство? Однако буквально таковы обвинения служившего под начальством Сперанского Розенкампфа. Нечего поэтому удивляться, что такие имена, как новый Кромвель, изменник, продавшийся Франции и Наполеону, часто встречаются в официальных и полуофициальных записках, при помощи которых консерваторы и националисты боролись с человеком безукоризненно чистых намерений, с человеком бесспорной честности, который, наконец, вполне согласовал свои действия и проекты с точно выраженными желаниями царя. Трудно понять, почему даже в глазах людей с более или менее либеральным прошлым, как например знаменитый историк Карамзин, Сперанский являлся врагом дворянства, тогда как никто больше его не старался способствовать политическому значению дворянства, давая возможность этому сословию при помощи закона о первородстве сорганизоваться по образцу английского высшего дворянства. Не следует забывать, что это обвинение первое обратило внимание императора Александра на недостаток доверия к его главному советнику со стороны правящего сословия. Знаменитый мемуар Карамзина «О старой России» был началом кампании консервативной партии против всесильного любимца.

Но удивительнее всего та легкость, с какою государь поверил всем этим доносам, и глубочайшее лицемерие его поведения по отношению к человеку, который был только выразителем его собственной воли. Нельзя ничем оправдать двуличность, проявленную Александром во время его последнего свидания со Сперанским. После того, как Александр только что простился с человеком, пользовавшимся полным его доверием, после того, как он только что проливал слезы, обнимая Сперанского, Александр предал его немедленно чинам государственной полиции и приказал отправить его в ссылку. Письмо, написанное Сперанским немедленно по прибытии его в Нижний Новгород и оставшееся без ответа, заключало в себе лучший ответ на направленные против него обвинения и строгое осуждение поведения императора. Сперанский настаивает в нем, что первый набросок плана общей организации империи сделан был им под покровительством Его Величества и по формальной его просьбе. «Этот труд, Государь, — продолжает обвиняемый, — единственная причина всех выпавших на мою долю несчастий. Я могу отправиться в ссылку в Сибирь, не теряя уверенности, что рано или поздно Ваше Величество возвратится к тем же основным идеям; они проникли в Ваше сердце; они внушены не мною; они были уже сформулированы в Вашем уме. Если способ их применения может и должен быть изменен, а осуществление их должно быть отложено до более спокойного времени, — все же принцип, на котором они построены, не может оспариваться».

В виду таких признаний почти нельзя сказать, что немилость, постигшая Сперанского, является всецело результатом болтливой критики, которую позволял себе когда-то всемогущий министр по поводу частых перемен мнений и отсутствия последовательности, проявленных Александром при выполнении давно задуманных реформ. Говорят, — чему склонен верить и позднейший биограф этого великого государственного человека, — что государь счел себя оскорбленным отзывами своего министра, но если это так, в каком свете явится перед нами характер Александра I, который, мстя за личную обиду исполнителю собственных намерений, притворяется, что верит обвинениям, в лживости которых на самом деле не сомневается? Но слова, сказанные Александром насчет Сперанского одному из своих доверенных людей, Новосильцеву, к сожалению, не оставляют никакого сомнения в узком эгоизме императора, которому он пожертвовал своим министром. «Верите ли вы, что он изменник? — спросил Новосильцев. — Ни в каком случае; на самом деле он провинился только предо мною лично, провинился тем, что за мое доверие и дружбу он заплатил мне самой черною, самою отвратительною неблагодарностью».

Император обвиняет Сперанского за выражения, которые тот осмелился употребить и которые, очевидно, касались всяких колебаний внутренней политики Александра. Пожалуй, будет полезно взглянуть на эти колебания; они нам объяснят до известной степени, почему хорошие намерения царя остались только намерениями и почему требования свободы и представительного правления остались неудовлетворенными, требования, косвенно вызванные самим императором и породившие впоследствии военное восстание, повлекшее массу жертв и так жестоко подавленное Николаем i. Уже в 1803 году стало ясно, что Александр, как и его предшественники, не имеет никакого желания поступиться хотя бы незначительною частью своих царских прерогатив. Вот и доказательство этого: наряду с созданием министерств закон дал сенату право, которым уже целые века пользовались высшие судебные учреждения Франции — делать представления по поводу законов, оказавшихся не в полном соответствии со всем существующим законодательством. Случай такого рода представился в 1803 году по поводу нового распоряжения, согласно которому от дворян, имеющих чин ниже унтер-офицера, требовалась двенадцатилетняя служба. Этот закон противоречил жалованной дворянству грамоте Екатерины II, которою уничтожалась обязательная служба дворян. Нечего поэтому удивляться тому, что один из сенаторов, граф Потоцкий, счел себя вправе предложить своим коллегам коллективно протестовать против закона, несмотря на непримиримую оппозицию этому предложению со стороны председателя Державина. Сенат был холодно принят императором, а закон, изданный через несколько месяцев, пояснил прежнее распоряжение таким образом: разрешается сенату делать представления только в тех случаях, когда старые законы противоречили один другому, но такое право вовсе не распространяется на законы, изданные в текущее царствование. На самом же деле это означало просто взятие назад только что дарованного права, ограничивавшего отчасти самодержавие.

Александр охотнее соглашался ограничить свою императорскую власть, когда собирался вступить во владение Польшей. Именно ему принадлежала инициатива создания великого герцогства Варшавского и дарования ему представительных учреждений. Австрия отнеслась очень враждебно к этому плану и Матерних так восстал против него на Венском конгрессе, что чуть не испортил своих хороших отношений с царем. Что же касается самой России, то Александр ограничивался только простым выражением своего намерения перестроить империю по образцу европейских конституционных монархий. Но он вовсе не принимал мер для осуществления этого своего намерения. Священный союз и всякие конгрессы, созываемые для борьбы с революцией, приводятся обыкновенно в качестве причин, помешавших царю исполнить самые дорогие свои желания. В конце концов, царствование Александра I обогатило Россию только созданием Государственного совета и министерств.

Теперь рассмотрим детальнее этот новый законодательный и административный механизм. Начнем с Государственного совета. Что особенно отличает его от подобных же учреждений Англии, Франции или Германии, это то, что он является не чисто совещательным учреждением для всех государственных дел или, как во Франции, в то же время административным судилищем, а учреждением, выполняющим самые разнообразные функции — законодательные, финансовые, административные, судебные. Объясняется это отчасти тем, что выполнение функций, предоставленных, по проекту Сперанского, Думе, перешло к Государственному совету, когда идея представительного собрания была окончательно оставлена. Не приходится поэтому удивляться и тому, что одним из главных занятий Государственного совета с 1812 года и до наших дней является обсуждение и подготовка законов и составление государственного бюджета, две функции, выполнение которых в представительных монархиях лежит на представителях народа и последняя из которых, по крайней мере, выполняется обычно нижней палатой. Для американца, привыкшего видеть в законе выражение воли народа, должно казаться странным, что единственное различие в России между административным распоряжением и законом является то, что последний обсуждается Государственным советом. Таким образом, тот самый акт, который во Франции, например, рассматривается, как указ, в таком смысле этого слова, в каком оно употреблялось во времена Тюдоров и Стюартов, в России имеет значение и характер закона. Самая форма, в которой выражается участие совета в составлении нового закона, прямо скопирована с форм, которыми пользуется французский Государственный совет при издании новых административных правил. В ней содержатся известные слова: «по рассмотрении предположений Государственного совета», что означает, что Государственный совет сперва высказал свое мнение по данному поводу.

Некоторые лица неправильно толковали смысл этих слов, говоря, что решения совета обязательны для государя.

Если против Сперанского были вооружены русские консерваторы, то отчасти благодаря неправильному предположению, что главной причиной введения упомянутых слов в тексте русских законов было стремление некоторым образом ограничить самодержавие. Карамзин был в числе умолявших Александра не разрешать введения этой формулы, говоря в своей записке «О старой и новой России», что император не должен слушать советов какого-то политического учреждения, а должен следовать соображениям, которые он найдет в собственном уме, в книгах, в мнениях своих подданных. Отвечая на это обвинение, Сперанский без труда доказал в письме из Перми, где он находился в ссылке, в январе 1813 года, что он вовсе не намеревался ограничить верховную власть учреждением Государственного совета. «В чем видят такое ограничение? — писал он Александру. — Разве не от императора зависит поставить тот или иной вопрос на обсуждение совета. И разве решения этого последнего не становятся окончательными только после утверждения императора? Несомненно, что таким образом, еще до издания в 1842 году нового закона относительно функций Государственного совета, в котором была опущена так взволновавшая консерваторов формула, император имел одинаково право принимать мнение как меньшинства, так и большинства совета. Так дела обстоят и ныне, и единственное основание, по которому современные министры предпочитают законам, обсуждающимся советом, так называемые временные правила, непосредственно представляемые для подписи императору, заключается в недостатке доверия с их стороны к собранию, члены которого не совсем забыли либеральные традиции Александра II.

Впрочем, хотя Россия не знает конституционных ограничений, существует со времени учреждения Государственного совета, точнее с 1810 года, следующее правило: законодательные меры, введенные в форме законов, т. е. меры, принятые голосованием Государственного совета, могут быть отменены только законом же. Но это правило показалось стеснительным теперешним слугам самодержавия, и они прибегли к 53 статье основных законов, которая признает силу закона за всяким царским приказом. Они выбрали именно этот более скорый и не могущий встретить оппозиции способ издания таких распоряжений, как, например, отдача студентов в солдаты за участие в демонстрациях и коллективных заявлениях. Интересно отметить, что в последний период существования старого режима во Франции министры проявляли то же отвращение к обычному способу введения реформ посредством законов, представляемых Верховным судам и регистрируемых ими, и предпочитали более удобную форму административных распоряжений. Современники считали эти приемы нарушением старой писаной конституции королевства, проявлением министерского деспотизма, который политические писатели того времени рассматривали как величайшее зло для страны.

Кажется, то же самое может быть сказано о современной России, в которой всемогущая бюрократия предпочитает иметь дело с добрым, но плохо осведомленным монархом и, действуя на него убеждением или запугиванием, вырывает у него подпись, которая освобождает бюрократию от всякой ответственности за самые незаконные и возмутительные действия.

Из сказанного можно легко понять, почему русские законоведы придают такую важность тщательному соблюдению форм, с которым должны вырабатываться Государственным советом новые законы. Хотя его решения не обязательны для императора, но тот факт, что министры или, по крайней мере, их товарищи должны подвергаться критике со стороны своих коллег и государственных людей, назначенных царем в Государственный совет, что им приходится защищать статью за статьей свой проект и не один раз, а дважды — сперва в комитете совета и затем в общем собрании его, этот факт обуславливает часто серьезное изучение поставленных вопросов. Оба решения, большинства и меньшинства, представляются в писаной форме императору, который и выбирает между ними, если не предпочтет какого-нибудь третьего мнения, выраженного иногда одним членом совета, не присоединившимся ни к большинству, ни к меньшинству. В последнем случае государь может потребовать, чтобы члены совета детальнее рассмотрели эту третью точку зрения.

Число членов совета довольно незначительно. Сперва, т. е. с момента, когда он был окончательно конституирован, число это не превышало тридцати пяти. Теперь же оно доходит едва до семидесяти или восьмидесяти. Бывшие гражданские чиновники обыкновенно составляют большинство, главным образом по причине присутствия в совете четырнадцати министров. Члены царской фамилии бывают членами совета не по праву рождения, а по назначению. Духовенство совершенно исключено из участия в нем. Лица, пользующиеся известностью, но не служившие, могут сделаться членами совета, хотя примеры этого рода крайне редки. Председатель избирается каждый год императором из числа наиболее выдающихся государственных людей — в течение последних лет из членов царской фамилии.

Очень часто одно и то же лицо занимает пост председателя несколько лет подряд. Канцелярия с многочисленным персоналом подготовляет дела, переданные на решение совета. При каждой секции совета есть один секретарь. Высший чиновник, стоящий во главе секретариата, присутствует на общих заседаниях совета и называется государственным секретарем. В собраниях секций guorum ограничен тремя членами. Для общих собраний puorum не установлен.

Так как Государственный совет прежде всего призван вырабатывать законы, мы должны в нескольких словах отметить, как эти законы предлагаются и обсуждаются.

Право инициативы принадлежит, главным образом, правительству. По тексту закона 1857 года министры не могут представлять совету никаких предложений без предварительного на то разрешения императора. Но некоторые законоведы полагают, что сенат и синод имеют право инициативы; тот и другой могут в том случае, когда законы противоречат один другому, обратиться в Государственный совет с ходатайством об издании нового закона. Русские подданные не имеют никакого прямого влияния на изменения в существующем законодательстве, но одно время для них было возможно хоть косвенное воздействие: они могли обращаться с петициями к государю. Среди различных ходатайств, которые должны были, по закону 1810 года, рассматриваться комиссиею прошений при Государственном совете, упоминаются и ходатайства о новых законах, проекты их. Те, которые комиссия находила заслуживающими внимания, отсылались ею в соответствующее министерство. Закон 1835 года, реорганизовавший комиссию, сохранил это положение, и только в 1884 году в новом законе без всяких оснований было устранено право подачи петиций об издании новых законов.

Проект закона до установления его окончательной формы подвергался обсуждению сперва в одной из секций совета, а затем в полном собрании совета. Проект становился законом только после санкции императора, выражающейся обычно в его подписи, которой предшествует формула «быть по сему». Прежде чем закон вступает в силу, он должен быть обнародован. Русское законодательство отмечает эти две стадии и выражается так: его величество мнение Государственного совета утвердил и приказал исполнить. Кроме утверждения закона и приказания привести его в исполнение, он должен еще быть опубликован установленным порядком: он публикуется в Сборнике правительственных узаконений и распоряжений, издаваемом сенатом. И со дня этого опубликования никто не может оправдываться незнанием закона.

Помимо выработки законов Государственный совет в России выполняет еще одну функцию представительного собрания: он подготовляет государственный бюджет. В отличие от законов бюджет должен котироваться без обсуждения как в Департаменте государственной экономии совета, так и в полном собрании его. В этом случае императору не приходится выбирать между мнениями большинства и меньшинства. Единогласие достигается взаимными уступками, которые иногда значительно изменяют первоначальный проект. Вся подготовительная работа по составлению бюджета производится следующим образом. Каждое министерство вырабатывает свой проект предполагаемых доходов и расходов на ближайший год. Проекты эти рассматриваются министром финансов, государственным контролером и государственным советом. Одно только Министерство Двора избавлено от необходимости представлять свой проект на предварительное рассмотрение и прямо вносит его в общий бюджет. Не позже 1 ноября министр финансов обязан представить общий проект бюджета Государственному совету. В присутствии министров Департамент государственной экономии совета приступает немедленно к изучению его и вносит поправки. В случае, если заинтересованный министр не соглашается на изменения, вопрос еще раз рассматривается в присутствии министра финансов и государственного контролера. Когда вопрос решен, секция приступает к обсуждению проекта с точки зрения целесообразности и выгодности различных предполагаемых расходов и возможности покрыть их предполагающимися доходами. Заключения секции передаются затем общему собранию совета и представляются для утверждения государю не позже 15 декабря; это, впрочем, скорее в теории, чем на практике. Вся работа рассмотрения бюджета производится в сущности Департаментом государственной экономии; обсуждение его в полном собрании совета является чистой формальностью и не занимает больше одного заседания. Опубликование бюджета лежит на обязанности министра финансов, который помещает его в «Правительственном Вестнике». Никакой расход, не включенный в бюджет, не может быть сделан без предварительного разрешения императора. Просьбы о специальных ассигнованиях в таких случаях направляются Министерством финансов в Департамент государственной экономии. Оно обсуждается в присутствии государственного контролера. Эти дополнительные ассигнования представляются департаментом непосредственно императору, минуя общее собрание совета. В случаях, когда специальные кредиты вызваны нуждами текущей политики, войною или расходами Двора, министр финансов освобождается от необходимости испрашивать мнения совета. Он представляет проект кредитов непосредственно на утверждение императора.

Мы видели, что Государственный совет в России выполняет те функции, которые в представительных монархиях лежат на выборных учреждениях. И благодаря смешению функций, которые, по первому проекту Сперанского, должны были выполняться Думой, с теми, выполнение которых вообще везде лежало на обязанности Государственного совета, этот последний по закону 1810 года получил право высказываться о вопросах войны и мира, о внешних сношениях, принимать в исключительных обстоятельствах меры, касающиеся внутренней политики, рассматривать отчеты министров, а также право толковать законы и обсуждать необходимость отчуждения общественных и частных имуществ. Закон 1811 года определил более точно пределы ответственности министров перед Государственным советом. Совет должен был рассматривать жалобы, приносимые на министров, и решать вопрос о том, подлежат ли они судебному преследованию. После того как закон 1842 года отнял у совета право рассматривать отчеты министров, это учреждение потеряло большую часть своего политического значения. Хотя совету поручены были новые функции, а именно функция контроля над созданными Александром II земскими учреждениями и городскими думами; но осуществлять это право совет мог только в тех случаях, когда население оказывалось, благодаря этим учреждениям, слишком обремененным повинностями. В таких случаях совет мог совсем отменить или изменить решения указанных местных учреждений.

Конечно, это далеко не полное перечисление всех различных функций высшего правящего учреждения, но и того немногого, что было сказано, достаточно, чтобы показать, что оно не может быть сравниваемо ни с частным советом в Англии, ни с Государственным советом во Франции. Функции представительной палаты настолько отодвинули в русском совете на второй план функции учреждения, обсуждающего административные вопросы, что явилась необходимость создать специальный, чисто административный орган. Этому органу присвоено в России совершенно не соответствующее ему название «Комитет министров». Нет никакой надобности указывать, что этот комитет не имеет ничего общего с «Кабинетом», хотя создатели его имели в виду именно систему кабинетов. В 1802 году, предлагая создать различные министерства, главные советники Александра, составлявшие неофициальный комитет — Кочубей, Новосильцев, Чарторыйский и Строганов, предлагали, чтобы все возбуждаемые каким-нибудь министерством вопросы предварительно обсуждались общим собранием министров, так как это был единственный способ создать некоторое единство во внешней и внутренней политике государства. Закон 1802 года принял эту точку зрения и предписал, чтобы ни один министр не вносил никакого предложения, если оно предварительно не будет одобрено на собрании всех его товарищей. Но этот проект очень скоро наткнулся на оппозицию реакционной партии. Последняя усмотрела в нем нарушение старого русского принципа, согласно которому только царская воля может решать все дела политического, законодательного или административного характера. Нечего удивляться поэтому, что не раз, например в 1811 и 1825 годах, поднимался вопрос о том, чтобы совсем уничтожить этот комитет. Если, тем не менее, он продолжал и продолжает существовать, то лишь благодаря тому, что и личный состав, и характер этого органа подверглись значительным изменениям. Кроме министров в нем заседают председатели различных департаментов Государственного совета. Со времени царствования Николая I на заседаниях его присутствует наследник престола, а Александр III введен в комитет в качестве члена председателя Государственного совета.

Хотя вначале идея создания Комитета министров была внушена необходимостью предварительного соглашения между ними по вопросам текущей политики, комитет вместо того, чтобы сделаться подобием французского кабинета министров, узурпировал в свою пользу, главным образом, функции Государственного совета. Так, право издавать постановления или административные правила перешло, главным образом, к Комитету министров, а на обязанности Государственного совета осталось обсуждение законопроектов. Сверх того, еще некоторые дела были поручены Комитету министров, например рассмотрение запросов министра внутренних дел о разрешении тому или иному лицу перейти в подданство иностранного государства. Этому же комитету предоставлено было высказываться по вопросу о принятии важных и исключительных мер и поддержанию государственного порядка, о мерах по отношению к недозволенным обществам, об изъятии из обращения произведений, признаваемых опасными, наконец, о мерах продовольствования населения в случае неурожая. Но мы не думаем дать исчерпывающий список всех предметов, которыми занимается Комитет министров. Комитет обсуждает все эти вопросы или по предложению заинтересованного министра, или же по приказанию «свыше», т. е. по распоряжению императора.

Сказанного достаточно, чтобы показать, что первоначальные намерения Александра I при создании этого учреждения были совершенно забыты, и на деле Комитет министров стал чем-то вроде Государственного совета, а совет превратился в совещательное законодательное собрание. В царствование Александра II этих двух учреждений показалось недостаточно для подготовления административных распоряжений, в которых были одинаково заинтересованы несколько министерств, и в 1861 году был создан новый орган — Совет министров. Хотя все функции, выполнение которых лежало на последнем, целиком перечислены в тексте закона, но тот факт, что ни один вопрос не мог обсуждаться в этом совете без высочайшего повеления, избавляет нас от необходимости привести перечень этих функций. И на самом деле в течение последних лет Совет министров вовсе не собирался. Вместо него начинает играть значительную роль в руководстве внутренней политикой совещание, более или менее лишенное формализма, царя с министрами. Оно происходит по поводу таких случаев, как недавно бывшие студенческие и рабочие беспорядки в обеих столицах и в других университетских городах.

Кроме этих высших учреждений, надо обратить еще внимание на высший военный и морской совет. Первый занимается всеми вопросами военного законодательства и экономического положения армии и важнейшими вопросами ее управления. Совет этот составляется из членов, непосредственно назначаемых государем. Военный министр считается председателем его. Совет делится на секции. Общее собрание заседает каждый раз по созыву высшего министра. Почти такова же организация и морского совета. Главное назначение обоих этих советов — уменьшение числа дел, входящих в сферу законодательной и административной компетенции Государственного совета и Комитета министров.

Обзор центральных политических учреждений России будет неполон, если не упомянуть о собственной Его Императорского Величества канцелярии. Она была создана в 1812 году, т. е. одновременно с Государственным советом и Комитетом министров. Закон 1826 года был издан несколько времени спустя после подавления политического движения декабристов, стремившихся дать России конституцию. Этот факт объясняет, почему закон пропитал это учреждение совершенно новым духом. Были созданы два новых отделения канцелярии, так называемое второе отделение, которому поручена была выработка текстов новых законов, и третье, концентрировавшее в своих руках высшее заведывание политической полицией. Только за несколько месяцев до убийства Александра II этот страшный политический застенок был объявлен уничтоженным. Это не значило, конечно, что русское правительство отказывалось от помощи этого орудия, столь действенного, когда дело шло о раскрытии и преследовании всяких попыток уничтожить самодержавную власть; это значило просто, что отныне политическая полиция должна была сложиться в специальный департамент при Министерстве внутренних дел. В этом случае, как и во многих подобных, сказалось полное отсутствие верных сведений у редакторов больших и влиятельных газет Западной Европы, которые единодушно восхваляли доброту царя за акт, бывший на деле только переменою названия старого учреждения.

Через два года, в 1882 году такая же реформа коснулась законодательного отделения собственной Е. И. В. канцелярии. Оно превратилось в особый Департамент государственного совета. Таким образом, теперь собственная Е. И. В. канцелярия выполняет только две функции, не считая, конечно, той, которая дала ей ее название. Одно отделение ее, созданное в 1888 году и известное под именем Четвертого отделения, занимается управлением всех закрытых образовательных заведений для девиц. В 1892 году было создано еще новое отделение. Его деятельность соответствует деятельности совета ордена Почетного легиона во Франции. В этом отделении решаются вопросы о способах вознаграждения чиновников, находящихся на государственной или общественной службе, путем ли дарования им следующего чина или разрешения носить тот или иной знак отличия.

Теперь, рассмотрев главные политические учреждения России, мы можем сказать, что основные черты существующей в настоящее время системы были проведены в царствование Александра I. Люди, задумавшие эту систему, были конституционалистами в той же мере, как и император, прибегавший к их содействию. Поэтому нельзя удивляться, что в их проекте мы находим воспроизведение характернейших черт всякого либерального правительства: разделение функций, различение административной и судебной власти, солидарность министров и их коллективная или индивидуальная ответственность перед палатами и судами. Но так как император изменил точку зрения или, вернее, встретил препятствия в деле осуществления своих взглядов в лице реакции, царившей как в России, так и в государствах остальных членов Священного союза, то система, рассмотренная нами, осуществлена была в таком виде, что она не имела и отдаленного сходства с конституционным государством. Россия ввела некоторые европейские учреждения, но предварительно лишила их свойственного им духа. Она создала вместо живого политического организма, основанного на принципе народного суверенитета, громадный и дорогостоящий бюрократический механизм, пользующийся почти бесконтрольной и безграничной властью над телом и духом русского подданного, отнимающий у него право свободно двигаться, возможность поступать согласно велениям своей совести. Существование обязательной паспортной системы не только для уезжающих из России, но также и для крестьян и рабочих, переходящих из одной губернии в другую, воспрещение менять религию, по крайней мере для исповедующих православие, строгая цензура над книгами, журналами и газетами, отсутствие свободы собраний и права петиций всецело подтверждают сделанное заключение.

Теперь мы перейдем к вопросу, очень хорошо известному на континенте Европы, но который, по всей вероятности, покажется странным в стране, воспитанной на идеях местной автономии и самоуправления. Имперская конституция Франции, которой следовал Сперанский, вырабатывая свою систему министерств, воскресила, а не заново создала административную централизацию старого порядка во Франции. При Наполеоне i появились скрытые под новыми именами старые учреждения — имперский совет, унаследовавший права королевского совета, министры, унаследовавшие права главных сотрудников прежнего самодержца, и префект и супрефект с правами прежнего интенданта и субинтенданта. Факт восстановления Наполеоном I того режима, при котором местная жизнь всецело зависела от нескольких высших чиновников, живших в столице и получавших инструкции непосредственно от императора, слишком хорошо установлен Токвиллем, чтобы нужно было вновь доказывать его.

Эта именно система была введена в России законами 1802 и 1811 годов и существует у нас и по сие время, несмотря на сделанные в ней в царствование Александра II многочисленные изменения. Все выгоды и невыгоды административной централизации, так полно выясненные в сочинениях французских и английских публицистов (Токвилль, Дюпон-Уайт и Джон-Стюарт Милль), проявились и в России, где министры с помощью телеграфа могут в самое короткое время отдавать приказания на расстоянии многих тысяч верст и где жителям той или иной области приходится терпеть от полной непригодности для удовлетворения их действительных нужд приказаний, данных на таком расстоянии. Однако не на эту сторону вопроса обращали внимание первые противники системы министерств. Они считали ее несоответствующей духу русских учреждений, забывая, что и система коллегиальных приказов, которым министерства шли на смену, были в сущности также иностранного происхождения.

В основе оппозиции, которую вызвала реформа Сперанского в высших сферах России, мы, в действительности, находим упорное желание сохранить самодержавие, которое подвергалось некоторому ограничению в том отношении, что министры по плану Сперанского должны были нести ответственность коллективно и индивидуально. Но коллективная ответственность невозможна без единства политических взглядов и без системы правительства партии, которая делает кабинет представителем направления, господствующего в управлении государственными делами. Сперанский очень хорошо понимал тесную связь между коллективной ответственностью министерства и системой представительного правления. Его проект, как уже было сказано, включал и создание двух палат. Он желал также учредить высшее судебное установление для суда над министрами. Ни тот, ни другой из его проектов не был осуществлен. Нет ничего удивительного поэтому, что Россия была наделена системой административной централизации без всех ее конституционных и судебных ограничений. Министры ответственны только перед царем; они не обязаны следовать одной и той же политической программе; царь может выбирать их среди людей самых противоположных взглядов. Как достигнуть единства в сфере высшего управления, если для министров необязательны одинаковые политические взгляды? В самодержавных империях и королевствах Европейского континента в период, предшествовавший великой революции, это единство достигалось тем, что все главные чиновники зависели от первого министра, как кардинал Ришелье, или же от Государственного совета. Но в России нет первого министра, а что касается Государственного совета, то он, как мы уже видели, является скорее законодательным, нежели административным учреждением. Единственная гарантия, имеющаяся у подданного против того, что французы до революции называли министерским деспотизмом, это — обращение в административное отделение сената. Там дюжина людей, взятых большей частью из бывших губернаторов, подвергают судебному рассмотрению просьбу жалобщика и либо подтверждают, либо отменяют меру, принятую против последнего министром.

Нужно ли говорить, что подобное применение системы административной юрисдикции, системы, еще процветающей во Франции, совершенно недостаточно для того, чтобы обеспечить в России господство закона? Мыслимо ли, чтобы эта маленькая группа бывших чиновников нашла время для серьезного рассмотрения огромного числа жалоб, ежедневно посылаемых и частными лицами, и городскими думами, и губернскими и уездными земствами? Можно ли ожидать точного соблюдения форм судопроизводства со стороны людей, не получивших юридического образования и воспитавшихся на прежней своей административной службе на сознании безответственности исполнительной власти? Если прибавить, что это высшее административное судилище решает дела не в апелляционной, а в первой инстанции, то нетрудно будет заключить, что в юрисдикции административного департамента сената русские подданные имеют лишь зародыш будущего правильного административного суда.

Хотя в принципе русские министры являются чиновниками с одною лишь исполнительной властью, но в действительности им принадлежат и некоторые законодательные и судебные функции. Так, министр внутренних дел имеет право вводить карантин в той или иной местности, а также налагать известные ограничения и обязательства не только на своих подчиненных, но и на частных лиц. Таким же образом и министр путей сообщения издает циркуляры, которым обязаны подчиняться частные железные дороги, а министр народного просвещения регулирует административный механизм частных учебных заведений. Чтобы обеспечить выполнение своих приказаний, министры могут налагать штрафы на частных лиц. Закон признает за ними право издания обязательных постановлений и толкования существующих законов; одного этого факта достаточно, чтобы показать, что они пользуются некоторыми законодательными полномочиями, которые в других странах, например во Франции, принадлежат Государственному совету. В силу этого, именно, общего правила министр внутренних дел, например, имеет в России право регламентировать открытие частных больниц или способ приготовления искусственных минеральных вод.

Еще одно слово о законодательных правах наших министров. Хотя основные законы объявляют, что никакой министр не имеет права разбирать тяжбы, но в действительности в случаях нарушения таможенных уставов соответствующие решения постановляет не кто иной, как министр финансов, а в случаях нарушения правил, относящихся к сельскому хозяйству — министр земледелия и государственных имуществ.

Мы видели, что одной из причин ожесточенной оппозиции, встретившей введение министерства, по крайней мере, в некоторых высших официальных сферах, было то, что вместо коллективного обсуждения административных вопросов членами одного высшего совета система министерств вводила право министра разрешать их по личному усмотрению. Чтобы ответить на это требование коллективного обсуждения, закон 1811 года учредил при каждом министерстве «совет министерства». Он состоит из лиц, назначаемых самим министром, и, вероятно, по этой причине остается на деле одной лишь фикцией. Гораздо большее значение следует придать комитетам, составленным из специалистов, как статистический комитет при Министерстве финансов и технический при Министерстве народного просвещения; на обязанности последнего лежит, между прочим, рассмотрение и одобрение учебников и руководств, предназначенных к употреблению в средних и низших школах. Некоторые комитеты, как например промышленности и торговли, заключают в себе, кроме чиновников, известное число частных экспертов, назначаемых министром финансов из выдающихся промышленников и крупных коммерсантов. Иные советы, как железнодорожный, учрежденный в 1885 году, или тарифный причислены не к одному только министерству, а к нескольким.

Каждый министр имеет, по крайней мере, одного товарища, выбираемого самим министром, но назначаемого государем. Товарищ заменяет министра в его отсутствии и исполняет различные поручения, данные ему его начальником.

Так как количество работы, лежащей на одном министре, слишком велико, то нет ничего удивительного, что эта работа распределяется между несколькими департаментами, подчиненными каждый одному директору и нескольким вице-директорам. Если толкование закона не вызывает никаких сомнений, то обыкновенно решение постановляется соответствующим департаментом и его директором. И лишь в случае возникновения некоторых затруднений в применении законов и указов к спорному вопросу дело поступает к самому министру. Кроме департаментов, в каждом министерстве имеется секретариат или канцелярия, которая обыкновенно занимается делами, не подведомственными какому-нибудь особому департаменту или же не подлежащими оглашению. Число министерств, которых по закону 1802 года было восемь, впоследствии было увеличено. Некоторые известны под именем «главных управлений» и иные были недавно, если не учреждены, то, по крайней мере, реформированы, как например Министерство земледелия и государственных имуществ, сменившее Министерство государственных имуществ; другие находятся на пути к образованию, как например Департамент торговли, состоящий под управлением особого товарища министра финансов. Вот список министерств и главных управлений: Министерство иностранных дел, Министерства внутренних дел, юстиции, финансов, путей сообщения, земледелия и государственных имуществ, Министерство Двора и уделов, военное, морское и народного просвещения. Что касается учреждения, которое соответствовало бы французскому министерству культов, то его компетенция распределена между обер-прокурором Святейшего синода и министром внутренних дел. Последний ведает всеми сектами и религиями, за исключением православия. Специальное высшее управление занимается государственным коннозаводством. Государственный контролер, которому подведомственна вся государственная отчетность, образует со своими подчиненными особое министерство. Существует также высшее управление женских учебных заведений. Это ведомство до сих пор носит имя императрицы Марии Феодоровны, матери Александра I, стоявшей во главе этих школ.

На этом мы закончим обзор министерств и тех методов, с помощью которых бюрократия овладела всем административным механизмом империи. В следующих главах мы увидим, в какой мере сфера ее деятельности была ограничена реформами Александра II, и познакомимся с той своеобразной постоянной открытой войной, которую, начиная с этого момента, ведет бюрократия с созданными этим императором местными представительными учреждениями.


Глава VII
Реформы Александра II. — Освобождение крепостных. — Сельское самоуправление

Царствование Александра II занимает такое же место в истории русских местных учреждений, какое в отношении центральной политической организации принадлежит правлению Александра I. Между этими двумя государями мы находим Николая I, человека с внешностью и характером прусского полковника. И, однако, Николай приобрел репутацию истинно русского монарха. Его царствование началось жестокой реакцией против либеральных принципов, лежавших в основании реформ Александра I. Главной целью Николая стало — предупредить повторение революционных волнений, вроде имевших место 14 декабря 1825 года. Строго следуя консервативному плану, выработанному на различных конгрессах, созванных Священным союзом, Николай I сделался поборником той политики, главным вдохновителем которой был не кто иной, как Меттерних. Тремя столбами этой политики в России всегда были самодержавие, православие и то национальное единство, которое предполагает господство в империи значительнейшего племени — великороссов.

Николай понимал первый из этих принципов самодержавия на совершенно военный лад. Его власть опиралась на многочисленное и чрезвычайно дисциплинированное войско. С помощью генерал-губернаторов на местах, облеченных властью, не ниже по размерам его собственной, управлял он миллионами порабощенных подданных. Эти рабы были распределены между частными собственниками, которые вместе составляли дворянство или первое сословие в государстве. Каждый дворянин пользовался в пределах своей земли или поместья правами высшего полицейского, судебного и финансового чиновника; финансового в том смысле, что он являлся ответственным перед казною в поступлении податей с его крепостных, тогда как сам он в силу своих привилегий был свободен от платежа личных налогов. Дворянство каждой губернии составляло самоуправляющуюся единицу, принимавшую участие в общем управлении выбором некоторых полицейских и судебных должностных лиц. Всемогущее по отношению к низшим сословиям дворянство было лишено всяких политических прав и даже той ограниченной независимости, без которой немыслимы ни свобода личности, ни свобода совести и мнения. Одна англичанка, посетившая Россию в первой четверти XIX столетия, мисс Екатерина Уильмот, отмечает факт полного уничижения всякого дворянина перед лицом верховной власти и ее агентами. В Москве нет джентльменов, — говорит она, — каждый считает себя великим или малым в зависимости от расположения императора. Она очень тонко вскрывает ту тесную связь, которая существовала между этим добровольным рабством и крепостной системой. Каждый русский крепостник казался звеном обширной цепи, связывавшей государство. Повелители своих собственных рабов они сами являлись в собственном представлении рабами одного деспота.

Для обуздания вольнодумцев, всяких последователей лжеосвободительных учений Запада существовало особое учреждение — Третье отделение собственной Его Величества канцелярии с его многочисленными агентами в различных частях государства. После ночного обыска и осмотра частных бумаг предполагаемого заговорщика последний исчезал в одной из камер государственной тюрьмы святых апостолов Петра и Павла. После некоторого подобия судебного разбирательства он приговаривался своими преследователями к ссылке на много лет в какой-нибудь заброшенный уголок империи под испытующим полицейским оком или, в случае рецидива, к лишению всех прав и либо к смертной казни, либо к ссылке в Сибирь. Ссылка постигла одно время величайшего русского поэта, Пушкина, все преступление которого заключалось в том, что он написал либеральное стихотворение. Что касается смертной казни, то она была произнесена над весьма известным русским беллетристом, автором «Преступления и наказания» Достоевским. Он был осужден за то, что несколько раз посетил армейского офицера Петрашевского, который будучи последователем учения Фурье мечтал о проведении этого учения в жизнь. Автор настоящей книги сам слышал рассказ об этом деле из уст поэта Алексея Плещеева, замешанного в том же воображаемом заговоре. Он рассказал, как осужденные были одеты в саваны и затем поставлены в ряд перед линией солдат. Последним уже было приказано целиться и лишь ожидалась команда: «пли!», как вдруг царский гонец остановил казнь. Этот момент так сильно потряс великого Достоевского, что он упал на площади в страшном припадке эпилепсии. Эта болезнь мучила его всю остальную жизнь как в Сибири, где он провел долгие годы ссылки, так и в Петербурге, куда он возвратился по воцарении Александра II, чтобы стать редактором влиятельного журнала и автором всемирно известных романов. Между тем эти чрезвычайные меры поддержания порядка не только не смягчились, но становились все более и более суровыми, особенно начиная с 1848 года, когда национальные восстания и социально-политические революции одержали, казалось, верх над всеми правительствами Европы. Был увеличен налог на тех, кто желал ехать за границу, а многим лицам не выдавали паспортов. Бессмысленнейшая цензура была установлена не только над политическими писателями, но и над романистами и поэтами. В то же время было до крайней степени затруднено выражение независимых идей с университетских кафедр. Несмотря на все это, «высшее начальство, — употребляем выражение Николая, сказанное им на смертном одре своему сыну и наследнику, — было далеко от надлежащего успеха». Русские войска в Севастополе должны были отступить не перед численным превосходством неприятеля, но потому, что французы и англичане были лучше вооружены и находились под лучшим командованием. Лихоимство было в России в эту эпоху всеобщим как на военной, так и на гражданской службе. Возможность составить себе состояние путем вымогательства взяток представлялась своего рода вознаграждением за низкое раболепство перед волей царя. Не будучи в состоянии дольше выносить незаконные поборы и дурное обращение некоторых помещиков, крепостные либо восставали, либо были готовы восстать; и это достигло таких размеров, что умирающий император, за несколько лет до того учредивший комиссию для изыскания способов к улучшению их положения, счел необходимым посоветовать своему наследнику полное освобождение крепостных.

Александр II не забыл этих слов, и как только парижский мир положил конец Крымской войне, он весь отдался трудной задаче разорвать крепостные цепи. Уже в 1856 году, принимая во время своего короткого пребывания в старой столице представителей московского дворянства, он произнес такие многообещающие слова: «Существующий способ владения душами не может оставаться неизменным; лучше отменить крепостное право сверху, чем ждать того момента, когда начнется возмущение снизу. Прошу вас подумать над теми путями, какими это может быть осуществлено».

Проникнутый этой идеей император решил воспользоваться празднествами, устроенными по случаю его коронования, чтобы внушить высшим слоям собравшегося дворянства мысль о принятии ими на себя инициативы в намеченной им реформе; но они не поддались, притворившись, будто не знают, на каких началах может быть проведена эта реформа. Тогда с целью выработки этих принципов был учрежден частный комитет, составленный из председателя государственного совета князя Орлова, министра внутренних дел Ланского и нескольких других министров и высших сановников. Между последними нужно особо отметить генерал-адъютанта Ростовцева, который играл видную роль в проведении этой великой реформы. Император лично председательствовал в первом заседании этой комиссии 3 января 1857 года и определил цель ее учреждения, сказав, что она должна рассмотреть вопрос об отмене крепостной зависимости со всех точек зрения и составить предположения о способе ее осуществления. Главная трудность этого вопроса была с принципиальной стороны хорошо изложена в докладе секретаря Левшина. Она заключалась в определении дальнейшей участи земли, занятой крепостными: следовало ли вернуть ее помещику, или же она должна была остаться в руках крестьянина и на каких условиях — в полной ли собственности или в арендном владении? как и кем должна быть возмещена собственнику в первом случае потеря им того, что он считал своей собственностью?

Прежде чем войти в детальное рассмотрение трудов, завершившихся знаменитым актом девятнадцатого февраля 1861 года, познакомимся с теми разнообразными решениями, которые поставленный выше вопрос мог получить и которые он действительно получил в различных странах света. Самым легким и простым способом снять те путы, которыми крестьянин был наследственно прикреплен к обрабатывавшейся им земле, было объявить его свободным идти, куда пожелает, или — по символическому выражению первой половины средних веков — «показать ему три дороги». В результате освобождения по указанной формуле, что весьма часто практиковалось во Франции, в Англии и в Германии вплоть до XI, XII и XIII веков, земля, прежде находившаяся во владении крепостного, неизменно возвращалась помещику. Поэтому добровольный отказ от всяких притязаний на землю был для крепостных первым и необходимым условием их освобождения.

Естественно, что все то, что увеличивало ценность земли, и, прежде всего, рост народонаселения, благоприятствовало и освобождению, так как земельным собственникам было выгодно давать свободу в обмен на землю. Нечего поэтому удивляться, что в течение XIII века, когда Европа, по новейшим исследованиям, достигла плотности населения большей, чем в три последующих столетия, отпущение на свободу в обмен на землю и с уплатой собственнику крепостных понесенных им убытков, стало явлением весьма частым. Освобожденный раб не имел другого выбора, как сделаться обычным арендатором или copy-holder; он получал тот же или какой-нибудь другой участок земли у освободившего его владельца, которому затем и сам он и его наследники вносили арендную плату деньгами или натурою в течение всей своей жизни. Такая практика, весьма распространенная во второй половине средних веков, указывала несколько иной способ для разрешения вопроса об эмансипации крепостных в России. Вместо того, чтобы обратить освобожденных крепостных в нищих, государство могло обязать помещиков оставить их на своих землях не в качестве свободных собственников, а в качестве наследственных арендаторов. Преимущественное распространение оброчной системы, т. е. системы участков, сданных в аренду за определенную из поколения в поколение вносимую арендную плату, как во Франции, так и в Польше, где эти участки до сих пор известны под названием «чинша», являлось для русского правительства поощрением к испробованию той же системы.

Но задолго до французской революции маленькая европейская страна — герцогство Савойское — убежденная доводами французских экономистов XVIII столетия в пользу освобождения крестьян с наделением их небольшими участками в собственность с успехом вмешалась в упрочение за освобожденными крепостными участков земли, которые они занимали до освобождения. Савойское правительство установило цену этих участков, по окончательной уплате которой к исходу известного числа лет последние поступали в полную собственность освобожденных крепостных. Для приобретения же средств, необходимых для этой покупки земли, крестьянам было разрешено совершать денежные займы или продавать часть их общих лугов или неразделенные земли. Дальше этого правительственное вмешательство не шло. И размер суммы, вносимой землевладельцу, как и размер причитавшихся ему процентов, устанавливались частным соглашением. Введенная в 1771 году савойская реформа дала такие блестящие результаты, что французские писатели последней четверти восемнадцатого столетия рекомендовали применение подобной же системы во Франции. И хорошо, конечно, известно, что французская революция приняла в известной мере те же принципы, объявив, что только так называемые сервитутные права, в противность правам личным или правам на личность крепостного, должны быть выкуплены заинтересованной стороной — освобожденными крестьянами. Но если такова была теория, то практика оказалась совершенно иной. Конфискация имений дворян, поддерживавших королевскую власть, и не присягнувшего духовенства и массовая эмиграция помещиков и владельцев крепостных допустили во Франции прекращение всяких платежей со стороны освобожденных крестьян, что и сделало возможным прямое превращение наследственной аренды крепостного в частную собственность мелкого землевладельца.

Нам незачем продолжать это общее рассмотрение различных решений вопроса об отмене крепостного права, ибо как вполне установлено Дониалем освободительные акты на всем Европейском континенте более или менее точно воспроизводили французский образец. Что особенно поражает социолога при общем обозрении всей медленной эволюции данного вопроса, — это полное отсутствие какой бы то ни было системы участия государства в выкупе крестьянами земель. Можно было бы, конечно, отметить некоторые исключения из этого правила, как например Болонью и Флоренцию, которые в XIII веке выкупили за свой собственный счет рабов, крепостных и наследственных арендаторов — fumanti и fideles живших на усадебных землях ленного владельца. Но размеры территории и число выкупных людей было в обоих случаях так ограничено, что эти города не могли служить образцом для чрезвычайно обширного плана, ждавшего своего осуществления в России. Итак, мы имеем право сказать, что опыт прошлого был, вообще, не в пользу ассигнования государством необходимых сумм для выкупа у собственника и его прав на крепостные земли, занятой последними.

Однако задолго до реформы 1861 года некоторые деятели уже подготовили общественное мнение к той мысли, что в России никакой освободительный план не удастся, если только крестьянин не сохранит занятой им земли. Они действовали так успешно, что император Николай сам проникся этим убеждением и на сей раз вполне правильным, что реформа не обещает удачи, если только за крестьянами не будет сохранена земля. И, действительно, могло ли быть иначе, раз эти люди жили в течение долгих веков в том наивном убеждении, которое выражалось в пресловутом: «мы вами» — то есть принадлежим дворянам — «а земля наша»? Плохие результаты, достигнутые эмансипацией крестьян в балтийских губерниях, где, благодаря полному отсутствию всякого плана выкупа участков, находившихся во владении бывших крепостных, был создан земледельческий пролетариат, не могли, конечно, благоприятствовать мнению тех, кто объявлял себя сторонником простого и личного освобождения без земли. При таких обстоятельствах нет ничего удивительного, что задача казалась чрезвычайно трудной и встречала оппозицию со всех сторон.

Перед теми, кто искренно желал скорого разрешения вопроса, стояла такая дилемма: или искусственно создать класс безземельных, вроде английских земледельцев, или же обременить государство огромнейшим долгом в размере сумм, выданных на выкуп земли крепостными. Первая перспектива была тем тревожнее, что, как мы это сейчас увидим, крестьяне во время крепостного права уже владели своими землями сообща, миром. Таким образом, правительству следовало ожидать сопротивления целых деревень в том случае, если бы земля отошла к дворянину. Второй же план казался довольно эмпирическим, если принять во внимание плохое состояние русских финансов, вызванное Крымской войной, и отсутствие всякой уверенности в скором возвращении в казну денег, выданных на выкуп крестьянами участков земли. Нечего поэтому удивляться, что правительство думало вначале выбрать такое среднее между двумя этими крайностями решение: выкупить лишь усадьбу крепостного с прилегающим к ней огородом, а разрешение вопроса о земле предоставить частному соглашению. Ввиду этого, 25 июля 1857 года в частный комитет поступило от министра внутренних дел Ланского предложение дать крепостным личную свободу без всякого вознаграждения помещиков и с выкупом лишь усадебной земли. Последняя операция должна была совершаться безо всякого вмешательства казны, путем ежегодных взносов в течение десяти или пятнадцатилетнего периода, лишь по окончании которого крепостной получал свободу.

Провинциальное дворянство не выражало желания пойти по пути добровольных уступок даже и так недалеко, как предлагал Ланской. Различные адреса, полученные императором Александром в 1857 и 1858 годах, высказывались, главным образом, за одно личное освобождение крепостных. Первый из таких адресов был представлен дворянством нескольких западных губерний польского происхождения, а, именно, виленским, ковенским и гродненским. Этот адрес требовал сохранения всех помещичьих прав на землю. Тщетно напрягало правительство все свои усилия, чтобы добиться больших уступок в следующих адресах, прибывших из Нижнего Новгорода, Петербурга и Москвы. Помещики упорно твердили о неотчуждаемости прав дворянства на наследственные имения. Я привожу эти факты, чтобы показать, что новое направление, которое вопрос о раскрепощении получил в следующие годы, не исходило ни от правительства, ни от дворянства. Его происхождение кроется в произведениях некоторых мыслителей, частные записки которых долгое время циркулировали в писаном виде, прежде чем было разрешено их напечатать. Профессор Московского университета по истории права Кавелин был первым из этих мыслителей, посоветовавшим предоставить крестьянину тот участок земли, которым он уже владел. Приглашенный великой княгиней Еленой выработать план освобождения ее крепостных он ввел в свой проект принцип двойного освобождения — освобождения личности и земли. Его взгляды были восприняты группой молодых людей, ставших вскоре известными своими славянофильскими чувствами. Юрий Самарин и князь Черкасский были наиболее ярыми. Они нашли в Центральном комитете человека, который вполне разделял их убеждения и в то же время обладал силой воли, глубиною мысли и талантом убеждения, необходимыми для влияния на своих коллег и начальников. Это был Николай Милютин, брат будущего военного министра, один из редких русских чиновников, действительно заслуживающих названия государственных людей. Сначала Милютин попытался убедить министра Ланского в необходимости оставить землю во владении крепостных. И именно его влиянию должна, главным образом, приписать Россия энергичное поведение в этом вопросе министра внутренних дел, несколько раз навлекавшее на него неприятные замечания со стороны царя. Вторым лицом, которое необходимо было убедить, был председатель главного комитета, учрежденного 8 января 1858 года для рассмотрения различных проектов освобождения. Это был Ростовцев, и прошлое его не позволяло думать, что он может стать реформатором; его доносу приписывали, между прочим, декабристы неудачу своего предприятия. Новейшие историки утверждают, будто своим поведением в качестве председателя вновь назначенной комиссии он хотел загладить свою роль в деле раскрытия либерального заговора. Но как бы то ни было, несомненно верно, что Ростовцев употребил все свои усилия, чтобы раздвинуть рамки прений, сделать их возможно более свободными и воспользоваться, поскольку он мог, тою критикой, с какою русская пресса как внутри империи, так и вне ее, обращалась к лицам, занимавшимся подготовлением реформы. В своего рода дневнике, который вел один из членов комитета, несколько раз отмечено, что председатель вместо того, чтобы протестовать, был счастлив согласиться с мыслями, высказанными издателем известного революционного журнала «Колокол», который выходил в то время в Лондоне и главным редактором которого был знаменитый Герцен. И, благодаря такому внимательному отношению к прессе членов главного комитета, журналы и газеты, которым вначале было запрещено печатать что бы то ни было об освобождении, начали пространно обсуждать этот вопрос. Постановлением цензурного комитета от 22 апреля 1858 года было объявлено, что периодические издания не должны помещать статей, в которых бы требовалась отмена личной зависимости крепостного от помещика, поскольку такая зависимость проявляется в административной власти последнего над первым. Это же предписание относилось равным образом и к статьям, требовавшим оставления земли за крестьянином на условии выкупа.

Несмотря на все эти предписания, большая часть либеральной прессы продолжала настаивать на необходимости введения в предполагавшуюся реформу двух, столь решительно осужденных принципов. Только молчаливым согласием главного комитета и можно объяснить ту свободу, с какою подобные мнения постоянно высказывались на страницах «Современника» такими писателями, как Чернышевский. Таким образом, пресса стала руководить и поддерживать наиболее передовых членов комитета и позволила им с успехом бороться против представителей реакционной партии, которые не желали дать крестьянину ничего, кроме личной свободы. Неожиданным препятствием в тот момент, когда дело комитета было почти закончено, явилась смерть главного человека, способного защитить эти принципы перед лицом государя и в новом собрании делегатов провинциального дворянства, которым предстояло, главным образом, определить количество земли, долженствовавшей отойти к крестьянам в различных частях государства. Когда по смерти Ростовцева его заместителем сделался граф Панин, человек явно нерасположенный в пользу подготавливаемой реформы, Милютин почти ежедневно должен был входить в столкновения с председателем, чтобы спасти основные начала выработанного проекта. Предстояло еще разрешить важный вопрос о той единице, какая должна быть принята при наделении крепостных землею.

В председательство Ростовцева комитет высказался, между прочим, за то, чтобы по общему правилу за крестьянами были оставлены те самые участки, которые уже обрабатывались ими за свой счет. Но ввиду того, что некоторые помещики предоставили своим крепостным за определенную арендную плату всю свою землю, было признано необходимым установить две единицы — большую и малую.

Со времени перехода председательства к Панину возражения провинциальных депутатов против такого решения стали выслушиваться благосклонно. Реакционной партии удалось провести предложение, в силу которого дворянин, отказывавшийся от всякого вознаграждения за свою землю, мог дать крепостному лишь четверть занятого последним участка. Новые уступки должны были быть сделаны реакционной партии в вопросе о пастбищах и лесах, никакая часть которых не отходила к крестьянам, хотя бы во время крепостного права эти земли и составляли часть общинных владений. Другим крупным отрицательным изменением было повышение размера платежей, требуемых с крепостного в казну за выкуп земли. В недавнем открытом письме к царю граф Толстой с полным правом настаивает на том, что крестьяне целиком уже выплатили внесенную за них правительством сумму денег, так что простая справедливость требует прекращения дальнейших взысканий за них.

Но, признавая эти недостатки проекта, выработанного комитетом и принятого почти без оппозиции Государственным советом под председательством великого князя Константина, необходимо также отметить и положительные стороны реформы. Первой из них по важности является сохранение в полном соответствии с прошлым системы общинного владения землею, некогда известной и в Англии под названием «системы сельских общин». Автор тем более охотно одобряет эту, в сущности, консервативную меру, что он принципиальный противник всякого внезапного изменения способов владения землею. Новейшие исследования показали, что в России в этой области совершается развитие, вполне соответствующее народному духу: в то время, как в некоторых губерниях система периодических переделов с каждым годом все более и более выходит из употребления, ее начинают принимать новые территории, прекращающие этим путем старый способ занятия девственной почвы в полное и неограниченное владение, способ, который не может быть удержан рядом с быстрым увеличением населения. Законом 19 февраля 1861 года принята также мера, дозволяющая естественное распущение сельской общины путем немедленного выкупа крестьянами их доли при условии досрочной уплаты всей суммы. Этим способом они приобретали полное право собственности на свою землю. Другое решение того же рода также не было утеряно из виду. Оно состоит в том, что сельский сход большинством двух третей решает окончательный переход от общинного владения к частному. И только недавно, в царствование Александра III, были приняты меры к ослаблению все растущей тенденции к индивидуализации земельной собственности с целью сохранения принципа, по которому государство является главным владельцем земли. В силу новых законов, изданных под прямым влиянием Победоносцева и косвенным влиянием разделяемых последним теорий Леплея, даже выкупленная земля может находиться в наследственном владении лишь у крестьянина.

Совершенно неверно, будто к числу удачных предписаний закона 19 февраля можно отнести и начала, на которых было построено сельское самоуправление. Исключение помещика из сельского схода легко может быть объяснимо, если принять во внимание всю трудность или, вернее, невозможность объединить в одном и том же учреждении два резко враждебных элемента, которые, конечно, никогда не могли бы встречаться на равной ноге. Тем не менее факт сам по себе имел тот плохой результат, что превратил волость в своего рода сословное учреждение. Ее нельзя поэтому сравнивать ни с французской коммуной, ни с англо-американским приходом, тем более что в России приходской священник не считался даже членом сельского схода. В состав лиц, принимавших участие в местном самоуправлении, входили все совладельцы общинных земель. Употребляя немецкое выражение, мы можем сравнить сельскую общину в России с Burger-gemeinde, но не с politischc-gemeinder. тот, или те, кто принимает или не принимает участия в периодических переделах, владеют одинаковым правом голоса. Сельская община, как таковая, состоит из всех взрослых членов семей, которые не только живут в деревне, но и владеют участками общинной земли. Лица, поселившиеся недавно, и те, кто соответствует классу людей, известных в Швейцарии под именем beisaszen или domicilies и manant, таким образом лишены права голоса. Очевидно, что пока последних меньшинство, сельская община может сохранить свой демократический характер, но уже можно предвидеть то время, когда, как это случилось в Германии и в Швейцарии, семьи, издавна поселившиеся, превратятся в своего рода олигархию, если только законодательство не примет мер к разделению функций сельского самоуправления, создав рядом со старой общиной другую, открытую для всех сельских жителей, от частных собственников и арендаторов до простых земледельческих рабочих и пролетариев.

Нужно, однако, сказать, что необходимость такой реформы была уже признана членами выборных земских собраний, о которых будет речь ниже. Не одно из таких собраний выражало желание иметь, сверх существующей общины, учреждение более широкое с характером административной единицы. Такие взгляды высказывались земскими управами: Московской, Вологодской и Смоленской губерний в начале царствования Александра III. И в том же приблизительно смысле высказалось новгородское земство, выразив пожелание, чтобы низшая ступень местного самоуправления была основана на принципе общего представительства всех сословий, а не только совладельцев общинных земель.

При существующей системе сельской общины как учреждения сословного сельский староста, исполнительный орган сельского схода или мира, должен избираться исключительно из среды участников последнего. Между тем его власть по взиманию податей и исполнению полицейских распоряжений распространяется на всех жителей, за исключением одних только помещиков. Было бы, разумеется, гораздо справедливее допустить к избранию такого должностного лица всех тех, кто заинтересован в управлении местными делами.

Сельский сход с его выборными старостами составляет лишь низшую ступень крестьянского самоуправления. Над миром мы находим высшую административную единицу — волость. Она состоит обыкновенно из нескольких деревень, если только какая-нибудь деревня не настолько велика, чтобы самостоятельно образовать подобную единицу. В первом случае различные приходы являются ее подразделениями, с равными правами и обязанностями. Волость, как и мир — учреждение сословное; ни дворяне, ни духовенство, ни купцы и ремесленники не могут ждать от нее какой бы то ни было меры в защиту их местных интересов. Ибо в противоположность деревенской общине или миру, существовавшим еще в крепостное время, волость является по существу, если не по названию, учреждением недавнего происхождения. Мы находим ее во времена Николая на землях, занятых государственными крестьянами; и, именно, в подражание тому, что учреждалось на государственных землях, была введена настоящая система. Хотя и учреждение сословное, волость была, однако, призвана играть важную роль в деле отправления административных и судебных обязанностей, чем и объясняется неоднократно выражавшееся земскими собраниями пожелание ее преобразования в том направлении, чтобы она являлась представительницей всех классов русского общества. Крупное затруднение, препятствующее этой реформе, по-видимому, сводится к тому, что волость имеет, в лице выборных судей, род сословного суда для гражданских дел, интересующих исключительно крестьян. Их тяжбы разбираются на основании не писаного, а обычного права, толкователями которого выборные судьи и являются.

Из всех европейских государств Россия, вероятно, одна еще сохраняет двойную систему гражданского судопроизводства, на основании писаного или обычного права в зависимости от того, принадлежит ли истец к среднему и высшему классам общества или же к сельскому населению. Двойственность эта тем более странна, что обе эти юридические системы имеют, в сущности, один и тот же источник. В отличие от других европейских наций, Россия чрезвычайно мало позаимствовала из римского или какого-либо другого иностранного права. При таких условиях ее писаное законодательство так же точно, как и неписанное, одинаково выросло из ее древних обычаев, находивших себе в разные периоды неполное выражение в сводах законов, которые, начиная с опубликованной в одиннадцатом веке «Русской Правды» Ярослава, своего рода lex barbarorum, и с литовских статутов XIV и xv веков, доставили материал для новейшего законодательства. Некоторые предписания из этих древних сводов более или менее русского происхождения до сих пор еще удержались в обычаях отчасти в Великороссии и в значительно большей мере в Малороссии, которые почти до середины XVIII столетия управлялись на основании обычаев. Но нелегко определить, в какой степени решения сельских судей продиктованы знанием этих старых обычаев или чувством справедливости и неполным знакомством с существующими законами или, наконец, влияниями скорее безнравственного, нежели нравственного порядка — дружбой, родством, боязнью перед старшими, прямым подкупом и т. д. Лица, хорошо знакомые с обыденной жизнью русских крестьян, склонны думать, что большая часть процессов разрешается сообразно с желанием секретаря суда, который часто является единственным человеком, способным изложить их в писаном виде.

Самым естественным выходом из этого хаоса противоречивых решений было бы, казалось, составление если не для каждой губернии, то, по крайней мере, для каждой области, как Великороссия, Малороссия и Белороссия, некоторого рода юридических сборников, подобно тем сельским сводам, о которых так много говорилось во Франции в эпоху Второй империи; но ничего подобного не существует, и те, кто наиболее заинтересован изучением юридических обычаев, по-видимому, думают, что из противоречивых и весьма часто совершенно произвольных решений волостных судов можно вывести юридические принципы крестьянского закона. Автор далеко не разделяет подобного оптимизма; он полагает, что в сельское судопроизводство можно ввести порядок только путем общей кодификации законов, как и обычаев, поскольку последние находят себе выражение в древних юридических документах и в старых судебных решениях, сохранившихся в наших архивах и до сих пор еще недостаточно изученных. Много лет тому назад была учреждена комиссия, в которой больше находилось сановников, нежели ученых, с целью составления текста нового гражданского уложения для применения его во всех судах, кроме крестьянских. Все существующие своды были переведены на русский язык, чтобы помочь членам этой комиссии в сочинении новых уставов. Но никто не подумал обратить их внимание на необходимость вдохновиться изучением обычного права. Никто не взял на себя труда составить род частных сборников, находящихся еще в употреблении обычаев — губерния за губернией, область за областью, как это было уже сделано для некоторых частей Франции. Лишь после долгих лет такой подготовительной работы может быть выработано общее уложение для употребления во всех судах империи. Автор желал бы, чтобы такому уложению предшествовало опубликование особых сводов, предназначенных для той или иной области. Ибо в том, что касается недвижимой собственности и наследства, разница между губерниями, где еще превалирует общинное владение землею, и теми, где оно становится все менее и менее господствующим, слишком велика, чтобы допустить общее законодательство, хотя это общее законодательство было бы легче осуществить в отношении договоров. Однако во всех областях права должен быть установлен принцип, по которому в случае столкновения предпочтение отдается общему обычаю над общим законом и местному обычаю над общим обычаем; этот принцип позволит сохранить оригинальные черты юридической системы, свойственной той или иной деревне, либо той или иной группе деревень.

Между тем при нынешнем состоянии ее сельских судов Россия весьма еще далека от системы, обеспечивающей порядок. И автор, не боясь преувеличений, утверждает, что одним из двух крупных недостатков реформы 19 февраля 1861 года было наделение крестьянских выборных судей произвольною властью. Эта власть позволила изобретать и применять юридические правила судьям, часто безграмотным, нередко и недобросовестным и готовым по ходячему обвинению продать правосудие за бутылку водки. Другим недостатком крестьянского самоуправления является система круговой поруки в платеже налогов. Несомненно, что подобная порука чрезвычайно помогает правительству в получении налогов, но она в то же время вводит совершенно произвольный способ взимания податей. Главными жертвами оказываются не крестьянские богатеи и не беднота. Первые весьма часто могут уменьшить свою ответственность, дав взятку сборщику; вторые не могут ничего дать, но, пользуясь правом голоса, они заслуживают некоторой предупредительности со стороны выборных должностных лиц, каковы и сборщики. Нечего поэтому удивляться, что по недавно произведенному правительством исследованию средние состояния главным образом и отвечают за неплатящих. Ясно само по себе, до чего вредна надобная система развитию крестьянского благосостояния. Неоднократно экономисты и вообще все те, кто хорошо знаком с материальным бытом нашего народа, указывали на необходимость уничтожения этой отжившей системы. Совсем недавно граф Толстой говорил о ней в своем обращении к царю, как о системе, связанной с наиболее кричащими злоупотреблениями, которую следовало бы уничтожить возможно скорее. Но пока точное поступление налогов будет главной заботой русского финансового управления, до тех пор бесполезно и думать, чтобы правительство приняло необходимые меры к исполнению этого требования.

Общий вывод, к которому приводит нас анализ системы крестьянского самоуправления, созданного законом 19 февраля, весьма сложный: хорошее и плохое так сильно перемешаны в сельском самоуправлении, что оно заслуживает столько же похвал, сколько и критики. Мы не совершим несправедливости, утверждая, что намерения его творцов были лучше достигнутых результатов; но зло это по своей природе не таково, чтобы новые реформы не могли его одолеть. Будем же ждать этих реформ с надеждой, что они лучше послужат идеалам общественной справедливости и личной свободы.


Глава VIII
Реформы Александра II. — Местное самоуправление. — Губернское, уездное и сельское

Освобождение крепостных произвело столь глубокое изменение в социальном строе России, что дальнейшее сохранение старой системы местного управления, по которой одно лишь дворянское сословие должно было участвовать с правительством в ведении местных дел и разрешении гражданских и уголовных процессов, стало невозможным. С того момента, как все классы были одинаково допущены к приобретению земли, всякая разница между так называемыми населенными и ненаселенными имениями — т. е. занятыми крепостными и не имеющими таковых исчезла, и образовалось новое социальное подразделение — земельных собственников. Составленный из самых разнородных элементов — из прежних помещиков, освобожденных крепостных, удержавших землю в частном или общинном владении, капиталистов, купцов или ремесленников, купивших какие-нибудь поместья, этот класс под влиянием идей, распространившихся в Европе со времени физиократов, был признан заинтересованным в хорошем управлении провинциальными делами и в силу этого призван к почти исключительному участию в вопросах экономического самоуправления. Нет надобности критиковать здесь недавно господствовавшую теорию, будто классы людей, не владеющих землею, индифферентны к местным интересам. Эта теория была, к счастью, более или менее оставлена в последней четверти XIX столетия, хотя в отношении состава местных выборных учреждений она еще удержалась в некоторых странах Европы. Нечего удивляться, что в России в годы, следовавшие за освобождением, эта теория считалась трюизмом и мнения делились лишь по вопросу о том, как следовало ее применить, чтобы крестьянам так же, как и дворянам, досталось отличное и неравное участие в местном самоуправлении.

Этот проект находился в сильном противоречии с идеей местного представительства, основанного на принципе земельной собственности. Ничего нет удивительного, что некоторые лица, считавшие себя либералами, восстали против идеи учреждения специальных делегатов для каждого из исторически сложившихся сословий. Но практические соображения заставляли опасаться, чтобы в общем собрании землевладельцев один из двух классов — бывших господ и бывших крепостных не был принесен в жертву чувству материальной зависимости или злобе за незабываемые обиды. Совершенно неверно, будто творцы закона 1864 года, которому Россия обязана уездными и губернскими земствами, были плохо инспирированы, создав рядом с избирательным корпусом частных землевладельцев таковые же — членов сельских обществ и собственников домов и земель в городских округах. Большинство в Государственном совете высказалось за подобное разделение. Его польза могла быть допущена постольку, поскольку дело освобождения не было удачно выполнено. Одного того факта, что некоторые крестьяне, пользуясь законом 19 февраля, продолжали обрабатывать земли их прежних господ, чтобы этим путем приобрести по истечении известного количества лет право собственности на их участок земли, одного такого факта достаточно, чтобы показать трудность объединения обеих партий в одном и том же избирательном собрании. Но в настоящий момент, когда переходный к свободе период уже пройден, когда дворянин, по крайней мере отчасти, замещен каким-то пришельцем извне, купившим его имения, и когда в рядах крестьян процесс общественной дифференциации создал и частных собственников и пролетариев, не вправе ли мы думать, что пришел час перестройки системы местного представительства на основе социального равенства?

Очевидно, что подобная реформа не может быть осуществлена до создания политической общины (коммуны) или волости, в которой бы принимали участие все жители без различия сословий. Одна лишь такая коммуна может установить земельную единицу для выборов в уездные и губернские земства. Пока на низшей ступени лестницы мы будем иметь только сословное самоуправление, а именно — крестьянское, до тех пор наши крупные землевладельцы будут вынуждены собираться отдельно для производства выборов своих представителей в уездные и губернские земства.

Хотя общественное мнение, поскольку оно выражается в прессе и в ходатайствах, составлявшихся нашими провинциальными представительными учреждениями, все более и более высказывается в пользу этой двойной реформы, правительство со времени царствования Александра III старается вернуться к прежним классовым делениям. Таким образом, по закону 1890 года — личные и потомственные дворяне образуют особое собрание и назначают своих собственных делегатов. То же самое приходится сказать и о городских избирателях. Что же касается крестьян, то они выбирают своих депутатов на волостных сходах. В силу нового закона, который во многом противоречит предначертаниям закона 1864 года, избирательным цензом для дворян является владение определенным количеством земли, которая может разниться по своим размерам в зависимости от той или иной области и плотности ее населения, но должна стоить не менее пятнадцати тысяч рублей. Недвижимая собственность может заключаться в земле или же в промышленных заведениях, оцененных не ниже пятнадцати тысяч рублей. Землевладельцы, имеющие лишь десятую часть требуемого законом недвижимого имущества, пользуются правом назначения числа избирателей в десять раз менее их собственного числа. Список кандидатов, избранных крестьянами в двойном против делегатов числе, предоставляется губернатору, который из двух выбранных тою же волостью кандидатов назначает одного.

Что касается горожан, то те из них, кто владеет на месте землею или промышленным заведением, соответствующими по размерам и цене требованиям закона, образуют особую избирательную комиссию, отличную от дворянской, а также и от крестьянской. Вопреки закону 1864 года, каждая коллегия может избрать в делегаты только члена своего сословия. Следует отметить два других факта, которые могли бы привлечь к себе внимание по совершенно разным причинам. Первый из них заключается в том, что духовенство лишено представительства в уездных земствах ввиду того неосновательного предположения, будто оно не имеет экономических интересов. Второй же факт — тот, что женщины, владеющие установленным по закону количеством земли или промышленными заведениями, пользуются правом голосования при посредстве родственников мужского пола. Такое же вмешательство третьих лиц требуется и в том случае, если обладающая правом голоса особа не достигла двадцатипятилетнего возраста. Избирательные собрания не могут длиться более двух дней. Должны быть пущены на голоса имена всех присутствующих избирателей. Выборы совершаются на трехлетний период.

Перейдем теперь к устройству уездных и губернских земств. Кроме названных уже делегатов, в уездном земстве участвуют представители двух министерств — государственных имуществ и уделов, по крайней мере в том случае, если владения этих двух родов находятся в уезде. Епархия может, если сочтет это полезным, иметь и своего представителя в земском собрании. Голова уездного города считается членом и пользуется голосом во всех решениях. То же самое можно сказать и о членах земской управы, избираемой, как мы сейчас это увидим, уездным собранием и имеющей своего собственного председателя.

Что касается губернского земства, оно состоит из лиц, избранных уездными земствами из числа делегатов, которые принимают участие в их собраниях. Сверх того, в губернском земстве участвуют также все уездные предводители дворянства, начальники губернских управлений государственных имуществ и уделов, один выборный от епархиального духовенства и члены губернской земской управы. В момент создания всей системы местного самоуправления в Государственном совете горячо обсуждался вопрос о том, кому председательствовать в уездных и губернских земских собраниях. Наиболее передовое мнение требовало предоставления самим собраниям права избрания своих председателей. Однако это мнение не встретило благосклонного приема среди членов большинства. Великие князья и высшие сановники сочли его опасным для принципа самодержавия и высказались за прямое назначение. Решено было доверить этот трудный и ответственный пост предводителям дворянства — уездным и губернским. Таким образом, благодаря перевешивающему голосу председателя была усилена позиция дворянства, и без того уже имевшего право избирать треть делегатов. Члены обоих собраний — уездного и губернского — не получают никакого вознаграждения, но тем не менее обязаны присутствовать на заседаниях под угрозой штрафа в семьдесят рублей, налагаемого каждый раз по решению двух третей присутствующих членов. Из сказанного видно, что в отношении состава земств закон благоприятствует богатому классу и особенно дворянству. Нечего поэтому удивляться, что по статистическим данным четыре пятых всего числа выборных принадлежат к высшему сословию. Эти данные относятся к 1885 и 1886 годам, так как более новых не существует. Уездные и губернские земства собираются обыкновенно один раз в году, но министр внутренних дел может созывать чрезвычайные собрания для обсуждения некоторых определенных вопросов. Сессия длится двадцать дней для губернского земства и лишь половину этого времени для уездного. Губернские земские собрания открываются и закрываются губернатором, а в уездных собраниях губернатора заменяет местный предводитель дворянства. Собрание обыкновенно считается состоявшимся, если присутствует половина всех членов. Решения принимаются простым большинством голосов, при разделении последних поровну голос председателя дает перевес.

Закон 1864 года создал ряд исполнительных комиссий как в уезде, так и в губернии. Эти комиссии чрезвычайно похожи на исполнительные директории департаментов, учрежденные во Франции революционными законами, начиная с закона 1791 года. Третья республика после перерыва в три четверти века воскресила это учреждение под новым названием, и следует сказать, что между другими образцами новейший французский законодатель имел также в виду и русские губернские и уездные земские управы. Эти управы выбираются на губернских и уездных собраниях и в отличие от обыкновенных гласных их члены получают определенное содержание. Правом избрания пользуются только избиратели. Выборы как председателя, так и других членов управы утверждаются губернатором.

Рассмотрев организацию уездного и губернского самоуправления, посмотрим, какой же цели оно отвечает. Нужно помнить, что англо-американские взгляды на действительное значение выборных должностных лиц и учреждений в управлении государственными делами проникали в общественное мнение Европейского континента медленно и неполно. Идея исполнения народными выборными официальных обязанностей, каковы полицейские и судебные, в чистом виде проявляющаяся в избрании coroners, constables justices of peace и полицейских чиновников в Америке и в Англии, эта идея осталась более или менее чуждой правовым взглядам тех, кто во Франции, как и в Германии, системе административной централизации пытался противопоставить систему местного самоуправления. По их теории, выборным советам и народным представителям следовало поручить одну лишь заботу об экономических интересах общины, округа и провинции.

Этим путем в местный административный механизм была введена некоторая двойственность. Чтобы пояснить нашу мысль на примере, достаточно будет напомнить тот факт, что во Франции при разных режимах XIX века департамент и округ в одно и то же время управлялись двумя различными видами чиновников и учреждений: правительственными, префектом и советом префектуры, и выборными — Генеральный совет департамента и его исполнительная комиссия. На обязанности первых лежало отправление различных функций правительственной власти, на вторых — забота об экономических интересах департамента. И в уезде мы находим те же элементы в лице чиновника, назначаемого министерством — супрефекта, и окружного совета, учреждения выборного. Хотя русское слово самоуправление и является точным переводом английского термина, но лица, введшие его в империю, очевидно, отожествляли задачи самоуправления с теми, которые приписывались ему на континенте и, особенно, во Франции; таким же образом, функции уездного и губернского земства и их управ были ограничены заботами об экономическом благосостоянии. И лишь в последнее время перед глазами континентальных публицистов открылась истинная природа англо-американского самоуправления, благодаря классическому труду Гнейста. Его идеи, проникнув в Россию, послужили делу критики существующей системы местных учреждений. До сих пор, однако, этой новой тенденции не удалось изменить взгляды законодателя. Ибо вместо расширения сферы порученных нашим земствам задач вместо призвания их к отправлению правительственных функций — их автономия была лишь урезана и усилен официальный контроль, которому земства подчинены. Это не удивит того, кому как автору трудно примирить самодержавие с самоуправлением. Тридцатилетний опыт местных представительных учреждений может, по мнению автора, служить подтверждением той истины, что провинциальное самоуправление не обещает большого прогресса, если оно не увенчается созданием центрального автономного учреждения, и что самодержавная бюрократия долго будет переносить парализующее влияние местного представительства, стремящегося сохранить свою независимость и преследовать задачи, отличные от задач центрального правительства.

Чтобы пояснить сказанное, обратимся к горячо обсуждавшемуся вопросу об ограничении принадлежащего уездным и губернским земствам права местного обложения. Так как большая часть земских сборов уходит на помещение войска и на другие общегосударственные нужды, то остается очень мало на постройку и содержание дорог, на открытие новых школ, новых больниц и так далее. Чтобы добыть необходимые для развития всех этих учреждений средства, губернские и уездные земства всегда настаивали и настаивают до сих пор на своем праве повышать местные налоги и взимать их не только с земельной собственности, но и с капитала, с промышленности и с торговли. Имея право помешать при посредстве местного губернатора либо министра внутренних дел исполнению принятых земскими собраниями решений, правительство всегда пользовалось им, чтобы воспрепятствовать всякому проекту увеличения расходов, задуманному последними. В последнее же время правительство сделало новый шаг в том же направлении, ограничив право самообложения известным процентом с суммы общих налогов, уплачиваемых губернией. Министр финансов встретил уже затруднения во взимании налогов; он употребляет поэтому все усилия для достижения последней цели. Чтобы сделать ее возможной, он желал бы избавить земства от расходов, связанных с открытием новых народных школ. Но этого нельзя было бы осуществить, не предоставив трудной задачи просвещения сельского населения духовенству. Неудивительно, что Витте является первым сподвижником обер-прокурора Святейшего Синода Победоносцева, желающего наделить Россию церковно-приходскими школами, в которых русские уже имели печальный опыт во времена крепостного права. Эти школы были бы тем более вредны в России, что приходские священники, слишком занятые, чтобы обучать детей самим, поручили бы, вероятно, все заботы по воспитанию неопытному усердию какого-нибудь низшего церковнослужителя.

Но возвратимся к функциям земских собраний. Эти собрания имеют право издавать постановления — право, которое, как читатель знает, всегда принадлежало автономным учреждениям в Англии и в Америке. В 1864 году, когда впервые было положено основание ныне существующей системы, право принятия административных решений, хотя и требовавшееся некоторыми членами комитета, вырабатывавшего закон, было отвергнуто министром внутренних дел под тем предлогом, что ни теория, ни практика не дают точных правил относительно подобной власти регламентации. И только впоследствии право издания постановлений было предоставлено русским органам самоуправления и прежде всего городским думам. В 1873 году губернские земства получили право принимать меры по предупреждению пожаров. С этого момента их право издания постановлений было расширено; они могут в настоящее время регламентировать общественную гигиену, народное продовольствие, соблюдение порядка на базарах и ярмарках, содержание дорог, пристаней и так далее. Все такие постановления могут быть приняты либо одной управой, либо общим собранием; но они не имеют силы закона, если не утверждены губернатором. Последний дает свое утверждение после совещания с новым присутствием, учрежденным по закону 1890 года и составленным преимущественно из правительственных чиновников. Со способом его составления мы познакомимся ниже. Утверждение губернатора требуется также, хотя и в несколько иной форме, и в том случае, когда дело идет о каких-либо экономических мероприятиях, принятых губернским или уездным земствами. Менее важные мероприятия не входят в законную силу до истечения пятнадцати дней с момента их обнародования. В течение этого периода губернатор имеет возможность их отменить.

С первыми покушениями на жизнь Александра II открывается период, который нельзя считать благоприятным для дальнейшего развития местных русских вольностей. Правительство начало все более и более подозрительно относиться ко всякой попытке избирательных корпусов, направленной к увеличению их деятельности или к объединению их усилий. Достаточно будет привести число отвергнутых правительством земских ходатайств, чтобы дать читателю понятие о том недоверии, с каким относились в высших сферах к этим учреждениям. От 1865 до 1884 года правительству было представлено 2623 документа этого рода. Из этих ходатайств 1341, то есть 52 % были отвергнуты или оставлены без ответа, и с течением времени число отрицательных ответов, вместо того чтобы уменьшаться, все более увеличивается, по крайней мере до 1880 года. Правительство систематически сопротивлялось уменьшению суммы обложения, требуемого для пользования правом голосования, и разрешению совместной выработки представителями нескольких земств общих мер для борьбы с эпидемиями или в целях объединения их усилий по вопросам народного хозяйства. Ходатайства земств о предоставлении им большей свободы в обнародовании их дебатов постиг тот же отрицательный результат. Этим учреждениям не было также разрешено введение принципа всеобщего обязательного обучения, принципа, на котором настаивало не одно губернское земство между 1866 и 1872 годами. Начиная с 1873 года правительство предпочитает совсем не отвечать на ходатайства этого рода, что, однако, не помешало увеличению числа последних в годы, предшествовавшие смерти императора Александра II. Ходатайство о разрешении учителям различных губерний собраться на конгресс для выработки общих планов преподавания было встречено таким же отказом, на этот раз под тем предлогом, что благодаря низкому уровню просвещения самих учителей их съезд может иметь лишь плохие результаты как в педагогическом, так и в политическом отношениях. Между тем многочисленные требования об отмене налогов на соль имели больше успеха. Принимая эту меру, правительство, несомненно, действовало под их влиянием.

Всякий беспристрастный наблюдатель деятельности земств признает, наверное, что их поведение никоим образом не может оправдать подозрения, будто они желали бы не подчиняться запрещению обращаться к правительству с политическими требованиями. Смешно было бы говорить о их поведении, как о нарушающем внутренний мир и даже революционном. Тем не менее правительство Александра III обращалось с ними, как если бы они в самом деле принимали хоть некоторое участие в заговорах против существующего государственного порядка. В силу закона 1864 года губернатор и министр внутренних дел имели, как мы уже видели, право воспрепятствовать исполнению всякой принятой земством меры в течение определенного периода, не превышающего семи дней для губернатора и равного промежутку между двумя сессиями — для министра. Налагая свое veto, оба эти чиновника обязаны были мотивировать его. В то же время земство могло апеллировать в административное отделение Сената, ведению которого были поручены подобные споры. Этот контроль показался недостаточным реакционной партии, взявшей верх в царствование Александра III. Она придумала меру, заключавшуюся не в чем ином, как в передаче всех разногласий между губернатором и местным земством вновь образованному и составленному из правительственных чиновников учреждению и, в последней инстанции, министру внутренних дел. Эта мера равнялась не более и не менее как уничтожению судебных гарантий и низведению органов самоуправления в разряд подчиненных агентов.

К счастью, однако, государственный совет, в котором еще находились некоторые государственные деятели времен Александра II, не пожелал пойти так далеко. Судебный контроль Сената был сохранен для всех случаев, когда решение губернатора считалось земством незаконным. В прочих случаях окончательное разрешение спорного вопроса было поручено Комитету министров, а не одному только министру внутренних дел. В то же время, однако, была образована специальная комиссия из вице-губернатора и двух других правительственных чиновников, с одной стороны, и губернского предводителя дворянства с двумя членами местных выборных учреждений — с другой. Это новое учреждение должно было давать совет губернатору во всех тех случаях, когда последний не желал воспользоваться своим правом veto под своей личной ответственностью. В случае несогласия губернатора с решением большинства вышеуказанных лиц он мог обратиться к министру внутренних дел, который и постановлял окончательное решение после совещания с остальными министрами. И лишь в том единственном случае, когда сопротивление губернатора имело своим основанием предполагаемую незаконность принятой земством меры, последнее слово было предоставлено Сенату.

Из сказанного легко можно видеть, что деятельность органов самоуправления была в значительной степени ослаблена. И не приходится поэтому особенно удивляться, когда мы слышим, что наиболее просвещенная часть местной аристократии не стремится с энтузиазмом к скромной и безвозмездной службе в рядах уездных или губернских гласных. Частые жалобы на абсентеизм наиболее богатого класса крупных русских землевладельцев вполне, конечно, основательны, но мы не сможем ему удивляться, если примем во внимание, что этому классу людей не предоставлено ни малейшего действительного влияния ни в сельских, ни в уездных, ни в губернских делах. Мы видели уже, что сельское и волостное самоуправление ограничено одним лишь классом крестьян. И мы только что показали, что в управлении уездом и губернией участие выборных учреждений становится все более и более второстепенным. В царствование Александра II крупные землевладельцы охотно исполняли обязанности мировых судей, но со времени ближайшего преемника Александра этот институт сохранился лишь в городах. Правда, вместо этих судей был учрежден новый род чиновников — земские начальники, соединяющие исполнительные и судебные функции; эти лица обыкновенно — дворяне пользуются дискреционной властью в пределах волости. Они имеют право не только присутствовать на волостных сходах, но также и утверждать или отменять их постановления и даже налагать телесные наказания на крестьян-недоимщиков. Неудивительно поэтому, что большая часть крупных местных собственников не высказывает никакой охоты к занятию подобных должностей, хотя они и хорошо оплачиваются и открывают для принимающих их блестящую гражданскую карьеру.

Несмотря на все причины, препятствовавшие полному развитию местного самоуправления в России, услуги, оказанные последними в деле улучшения условий социального быта, немаловажны. С чрезвычайно ограниченными средствами выборные учреждения сделали весьма много для создания и расширения системы народных школ и, если в некоторых губерниях, как, например в Московской, три четверти или даже четыре пятых молодого поколения не остаются более неграмотными, мы обязаны этим земству. Эти же учреждения оказали существенную услугу центральному правительству серьезным изучением местной статистики. Можно утверждать, что в этом отношении Россия не отстала ни от какой европейской державы, хотя создание и содержание контингента лиц, достаточно подготовленных для этого рода занятий, потребовало крупных жертв. Если земства не оказали таких же услуг в деле развития системы больших дорог или учреждения сельских больниц, то причины этого следует искать в обширности губерний и в скудости земского бюджета. Другой услугой, оказанной органами самоуправления, было введение обязательного страхования от пожаров, чрезвычайно важного в стране, где крестьянские жилища строятся из дерева и покрываются соломой. Все сказанное о местном самоуправлении дает нам право на замечание, что земства вполне заслужили народное доверие и что в будущем при более либеральной политике они могут стать важным фактором в деле материального и морального прогресса России.

В течение последних лет общественное мнение было так возбуждено различными слухами о намерении правительства ограничить сферу деятельности уездных и губернских земств, что закон 12 июля 1900 года, оправдавший эти слухи не в полной мере, не вызвал всего того неудовольствия, которого, казалось, следовало бы ожидать. Государственный совет энергично восстал против всякой мысли об уничтожении земств, удовлетворив, однако, ходатайство министра финансов об ограничении земского права на самообложение. Главное предписание нового закона состоит в лишении земств права вновь облагать земельную собственность более чем на 3 % в год. Одновременно земства были лишены права принимать меры для обеспечения населения продовольствием во время голода. Последнее предписание имеет временный характер, так как для урегулирования этой области внутреннего управления будет издан специальный закон. Рядом с этими ограничениями закон 12 июля в торжественнейшем разъяснении содержит уверение, что Государственный совет не имеет ни малейшего желания создать большую централизацию в заведывании экономическими нуждами губерний и уездов. Пусть так. Выразим же уверенность, что, разрешив земствам согласно с давно уже обнаруженным ими желанием облагать налогом движимое имущество и капитал, правительство уменьшит в будущем то зло, которое новый закон причинил ежегодному бюджету русских земств, а вследствие этого косвенно и их возможностям с финансовой точки зрения улучшить различные отрасли управления.

Кончая беглый очерк местного самоуправления, автор желал бы обратить внимание на экономическое хозяйство в русских городах и местечках при помощи дум и управ. Русское городское самоуправление насчитывает не более тридцати лет своего существования. Хотя, как мы видели, Екатерина II пожаловала русским городам и местечкам в 1785 году особую хартию, в силу которой были созданы два рода советов — общая дума и дума шестигласная, род исполнительной комиссии, но страх перед революцией вроде французской и особенно перед ужасными деяниями, подобными тем, которыми ознаменовалась Парижская коммуна 1793 года, заставил Павла I положить конец существованию новообразованных муниципалитетов. Хотя и восстановленные Александром i они были вскоре отданы под столь строгий надзор губернатора и различных ведомств от губернского присутствия и управления государственных имуществ вплоть до строительного ведомства, что Городская дума вскоре почти прекратила свои собрания. Административная работа, связанная с управлением экономическими интересами города, выполнялась обыкновенно одной исполнительной комиссией — Шестигласной думой.

Необходимость большей независимости в управлении городским хозяйством давала себя чувствовать наиболее интенсивно в больших городах и особенно в столице. Поэтому в 1846 году был издан новый закон, в силу которого все классы жителей, владевших земельным имуществом и плативших государственные налоги, получили одинаковую возможность избирать гласных в общую думу. Таким образом, к участию в городском самоуправлении были допущены не только плательщики податей, как например купцы и ремесленники, но и члены привилегированных сословий, владеющие в городе землею, как дворяне, чиновники и духовенство. Чтобы обеспечить присутствие в Думе дворян, новый закон признавал за ними право избирать своих делегатов на особых собраниях. Общая столичная дума состояла из шестисот членов; избранная ею из своей среды Исполнительная комиссия получала имя создавшего ее учреждения — думы. Эта реформа строго ограничилась одним Петербургом, но она заслуживает тем не менее нашего внимания, потому что ее принципы, как и вызванная ею критика, много послужили при выработке общей системы городского самоуправления действующей еще и теперь.

Эта система создана была законом 1870 года. Как и другие реформы, ознаменовавшие царствование Александра II, муниципальный закон 1870 года был делом специальной комиссии, составленной из государственных людей и из законоведов под председательством чрезвычайно талантливого человека, директора Департамента государственной экономии при Министерстве внутренних дел — Шумахера. Круги, наиболее заинтересованные в издании нового закона, не были приглашены присылать делегатов, как это имело место при издании закона об освобождении крепостных, но существовавшие в то время городские управы были уполномочены посылать свою критику на новый проект. К сожалению, на эту критику не всегда обращалось то внимание, которого она заслуживала. Пункт наибольшей важности заключался в определении, каким классам следовало предоставить право на участие в городском самоуправлении. Екатерина II, пропитанная идеями, так сказать, просвещенной философии, заявила себя противницей лишения избирательных прав таких лиц, которые, хотя и не владели избирательным цензом, но тем не менее благодаря своим талантам могли бы быть чрезвычайно полезны в управлении городскими делами. Поэтому в законе 1785 года мы находим оговорку в пользу свободных профессий; лица, имевшие университетскую степень, архитекторы, художники, скульпторы и композиторы, владели правом голосования и избирательными правами. Позже, когда Николаем Милютиным, будущим автором общего проекта закона об эмансипации был выработан городовой устав С.-Петербурга, артисты и лица с университетским образованием были исключены на том разумном основании, что руководство экономическими интересами более понятно плательщикам податей и собственникам.

Но перед творцами закона 1870 года встал вопрос более важный. Надлежало решить, должны ли пользоваться избирательными правами квартиронаниматели, снимающие целый дом или часть его. Ибо в маленьких городах с населением, меньшим подчас, нежели в соседней деревне, владение небольшим и заброшенным домиком, наемная плата за который не достигала ста рублей в год, давало право голосования, тогда как в том же самом городе квартиронаниматель, платящий за наем сумму, в шесть раз большую указанной, не пользуется подобным преимуществом. Не одно городское управление сознавало эту кричащую несправедливость и громадный вред, которого не могло не причинить русским городам и местечкам подобное положение вещей. Критикуя новый закон, они добивались такой реформы: распространить избирательные права на всех лиц, каков бы ни был их ценз. Многие законодатели желали даже освобождения от всяких ограничений лиц с университетским образованием. А некоторые настаивали на необходимости предоставить самим городским учреждениям право наделять избирательным цензом кого им угодно; но основной вопрос о допущении арендаторов и квартиронанимателей был оставлен в забвении не без скрытого, однако, намерения сохранить в руках торгового класса главное влияние в городских делах. Одно лицо, долгие годы служившее по городским выборам в Москве, говорило автору, что его усилие ввести городской налог на квартиры с целью предоставления избирательных прав всем его плательщикам натолкнулось на отказ большинства Московской думы. Нечего поэтому удивляться, что идея о расширении условий избирательного ценза включением в число избирателей и квартирохозяев было выдвинута не столько городскими управлениями, сколько некоторыми чиновниками Министерства внутренних дел, которым было поручено рассмотрение проекта нового закона. Хорошо известный русский авторитет в вопросах статистики г. П. Семенов долго и тщетно настаивал на выгодах от предоставления нанимателю дома таких же избирательных прав, какими пользовались плательщики налогов и городские землевладельцы: он ясно показал, что благодаря этому в городском самоуправлении примут участие образованные слои населения. Ее усилия не увенчались успехом, и закон 1870 года предоставил избирательное право одним лишь собственникам и плательщикам налогов.

В каждом городе этот класс должен был образовать три различных собрания: к первому принадлежали те, кто платил наибольшую сумму налогов, а к последнему — наименьшую. Границы каждого разряда определялись городской управой. Три этих собрания назначали одинаковое число гласных. Однако такая система признана была плохой, и новый закон 1892 года ввел территориальные деления и в каждом из них образовал особое избирательное собрание. Одна странная статья этого нового закона, никогда, впрочем, не применяющаяся, требует, чтобы в каждом собрании избирались лишь такие лица, которые живут в пределах данного территориального деления. Критикуя эту статью, профессор Коркунов справедливо замечает, что территориальные деления одного и того же города не составляют с точки зрения выборов различных округов со своими особыми интересами. Нет ничего такого, что способно было бы помешать избранию в том или ином участке лица, платящего налоги в соседнем участке. В силу закона 1895 года избирательное право отнято у плательщиков податей и предоставлено одним лишь владельцам недвижимого имущества и тем, кто имеет пожизненную долю в таком имуществе. Ценность имущества, дающего право голосования в столицах, должна быть не ниже трех тысяч рублей, обложенных городским налогом. В городах с населением, превышающим сто тысяч душ, ценность имущества равна полутора тысячам рублей, также обложенных налогом, и в очень маленьких городах имущество избирателя не должно быть ниже трехсот рублей. Избирательное право предоставлено также владельцам торговых и промышленных заведений, ежегодно платящим в казну сумму денег, достаточную для зачисления их в купцы первого разряда или, как мы говорили, злоупотребляя хорошо известным средневековым термином, в купцы первой гильдии. Таково, по крайней мере, правило относительно обеих столиц; в остальных же городах избирательным правом пользуются также и купцы второй гильдии. Некоторые лица, а именно — не платившие городских налогов более шести месяцев и занимающиеся продажею спиртных напитков в трактирах, этого права лишены.

Число гласных в Думе зависит от значительности города. В Петербурге и Москве их — сто шестьдесят; в самых маленьких городах — не менее двадцати. Каждая городская дума имеет свой исполнительный комитет, называющийся управой. По закону число членов управы зависит от числа думских гласных. Обыкновенно их не более трех, но в городах с населением свыше ста тысяч душ, их четыре или пять; в обеих столицах управа состоит из шести членов, не считая председателя. Чрезвычайно важен был вопрос о том, кому поручить председательство в управе: тому же лицу, которое председательствует на общих думских заседаниях, или какому-нибудь другому. Более разумным казалось бы разделение этих двух обязанностей, ибо управа ответственна перед думой и ее председателем, а никакая действительная ответственность не может существовать там, где одно и то же лицо является одновременно и судьей, и ответчиком. Но законодатель счел полезным соединить обе эти функции в руках одного лица, а именно — городского головы. Сторонники подобной системы выразили мнение, что должностное лицо, поставленное непосредственно во главе управы, приобретет, по всей вероятности, некоторую независимость по отношению к центральному правительству, чего нельзя ожидать со стороны городского головы, представляющего одновременно интересы и города, и правительства. Это возможно, но с другой стороны несомненно также и то, что, благодаря соединению в его руках обоих председательств, городской голова становится всемогущ и безответствен. Другой, не менее важный, вопрос заключается в способе назначения головы. Если такой передовой на пути политических вольностей народ, как французы, не решается поставить во главе муниципального совета столицы выборное должностное лицо, то нечего удивляться, что закон 1892 года изъял обе столицы из принадлежащего всем остальным русским городам права избирать своих голов на думском заседании. В Петербурге и в Москве дума представляет двух кандидатов на пост городского головы, из которых правительство выбирает одного.

Члены управы не оставляют своих мест одновременно; новоизбранная дума назначает только половину членов управы, остальные же остаются на своем посту до следующих городских выборов. В объяснение этой практики приводится то соображение, что она обеспечивает большую последовательность политики, преследуемой городским управлением. Как и земство, городская дума отдана под надзор губернатора. Государственный совет счел необходимым ограничить право вмешательства со стороны губернатора, отдав спорные вопросы на разрешение комиссии из правительственных чиновников и представителей от города и земства, составляющих особое присутствие, чрезвычайно похожее на то, которое разрешает разногласия между губернатором и земством.

Мы не будем рассматривать здесь функции органов городского самоуправления. Они более или менее сходны с аналогичными функциями в других европейских государствах. Но один пункт следует отметить: это — чрезвычайное расширение власти губернатора с целью предоставить ему возможность воспрепятствовать исполнению принятого думой или управой решения не только в случае его незаконности, но даже и тогда, если губернатор сочтет его не соответствующим общему благу. Некоторые из наших главных авторитетов в вопросах государственного права и между ними профессор Коркунов выражают пожелание, чтобы спорные вопросы, по которым органы городского самоуправления и местный правительственный агент, то есть губернатор не могут прийти к соглашению, разрешались не одним только министром внутренних дел, а комитетом министров.

Большей симпатии заслуживает мысль, высказанная гласным Петербургской думы Лихачевым; по его мнению, вопросы о законности или незаконности той или иной принятой думой или управой меры не принадлежат к числу тех, которые могут быть разрешены административной властью. А так как сенат является единственным учреждением, могущим произнести приговор о законности или незаконности какого бы то ни было акта, то ему и надлежит стать главным судьею.

Тридцать лет существования городского самоуправления не составляют достаточно долгого периода, чтобы можно было произнести окончательное суждение о его полезности. Главное замечание против него состоит в роли, что оно отдало города во власть богатого класса — плутократии. Такой результат легко можно было предвидеть, приняв во внимание характер закона об избирательном цензе. Так как к избирательному праву допущены лишь те, кто занимает дом или владеет земельным имуществом, и из него исключены мелкие квартиронаниматели, то нет ничего удивительного, что крупные купцы получили перевес в управлении городскими делами. Русская печать весьма часто настаивает на необходимости допущения в Думу лиц с высшим образованием и принадлежащих к свободным профессиям. Об этих лицах в России обыкновенно говорят, как об особом классе — интеллигенции. Но если мы не желаем довольствоваться словами и попытаемся вскрыть их истинный смысл, то перед нами встанет такая дилемма: отдать управление городом в руки адвокатов, журналистов и людей, хотя и с высшим образованием, но не принадлежащих ни к какой определенной профессии, или в руки людей практических, опытных в делах и уже управлявших за свой собственный счет весьма крупными интересами. Мы вполне уверены, что этот класс людей был бы более способен к хозяйственному руководству материальными интересами города; да строго говоря, и нельзя утверждать, будто в нем нет лиц с высшим образованием. Наши университеты полны молодых людей, принадлежащих к высшим слоям третьего сословия. Чрезвычайно выгодно поручить управление городом членам третьего сословия и этим путем заинтересовать их в его благосостоянии. Непростая случайность тот факт, что в течение последних тридцати лет великолепные большие больницы, музеи, музыкальные консерватории, картинные галереи, ночлежные приюты, дешевые студенческие общежития и в несколько меньшей мере общественные библиотеки и технические школы были основаны на капиталы, пожертвованные богатыми купцами. Этот факт сам по себе показывает, что торгово-промышленные классы начинают интересоваться благосостоянием городов и что они охотно способствуют ему своими дарами.

Было бы, конечно, желательно видеть и рабочих, принимающих соответствующее участие в управлении местными делами, но, как всем известно, избирательные ограничения ни в одной области — по крайней мере в Европе не бывают так устойчивы, как в области местного самоуправления. Гораздо легче дается избирательное право в законодательных выборах, нежели в случае выборов в окружной или муниципальный совет. Все ходатайства этого рода встречают систематический отказ под тем старым и ложным предлогом, будто одни лишь собственники заинтересованы в благосостоянии губернии, уезда или города. Но если так, если в данный момент мы лишены возможности — и притом не только в России, но и повсюду впустить рабочий класс в крепость местных интересов, является ли это достаточным основанием, чтобы широко растворить двери для нашествия адвокатов и журналистов? Действительно ли следует рассматривать их как выразителей нужд низших классов?

Как бы то ни было, русское городское самоуправление, несмотря на ограниченность своего бюджета, который, впрочем, непрерывно увеличивается, оказало значительные услуги учреждением средних школ в таких размерах, что по крайней мере в обеих столицах — вопрос об обязательном обучении мог бы быть серьезно подвинут вперед. И лишь недостаток в средствах и огромные расходы в силу климатических условий на содержание и починку городских улиц препятствует маленьким муниципалитетам больше, чем столицам обратить внимание на освещение, чистоту и украшение их городов. Бесполезно упрекать их в расходах на постройку обширных и элегантных зданий Думы. До известной степени это вопрос гордости — иметь рядом с дворцом, в котором обыкновенно собираются дворяне для разрешения своих нужд, не менее блестящее здание для управления городскими делами. Никогда никакая буржуазия не могла устоять перед подобным искушением, и великолепные ратуши, которыми покрыты Франция, Германия и Бельгия, едва ли способны доказать обратное.


Глава IX
Реформы Александра II. — Реформы — судебная, военная, университетская и печати. — Политические вольности русского подданного

Преобразование всего судебного дела России обыкновенно отмечается, как третья из великих реформ, проведенных в царствование Александра II. Она заслуживает, конечно, меньшего внимания со стороны иностранной аудитории, ибо она менее оригинальна, чем освобождение миллионов крестьян с сохранением их земли и их системы общинного владения. В главных чертах реформа 1864 года, несомненно, следовала иностранным образцам и, преимущественно, английскому и французскому. Так, в Англии русские законодатели нашли систему мировых судей, разбирающих мелкие дела — единолично в первой инстанции и коллегиально во второй; в Англии же мы найдем и образец, из которого заимствован был институт присяжных заседателей, введенный в русское уголовное судопроизводство законом 1864 года. С другой стороны, принцип более или менее строгого разделения властей судебной и исполнительной, введение единого для всей империи кассационного суда и ограничение права апелляции специальными судами вполне, по-видимому, соответствуют той практике, которая установилась во Франции еще в эпоху великой революции, еще до издания знаменитых кодексов Наполеона I. Система проверки предварительного допроса обвиняемого, произведенного судебными следователями, новыми допросами в присутствии судей и присяжных заседателей; роль, которую играют в этом допросе государственный обвинитель и адвокат, как и их состязательные речи в обвинение и в защиту подсудимого; способ заключения прений путем резюме председателя, обращенного к присяжным заседателям, все эти и многие другие черты кажутся непосредственно заимствованными из нынешней французской судебной практики.

Но если мы не ограничим своего анализа внешними чертами, мы увидим, что законоведы, на долю которых выпала трудная задача реорганизации русских судов и русского судопроизводства, приняли в соображение не столько судебные учреждения и приемы какой-либо отдельной страны, сколько общие принципы, господствующие у всех цивилизованных народов Европы. Приведем пример. Все, конечно, знают, что, подражая Англии и ее суду присяжных, государства европейского континента, начиная с Франции, отказались распространить компетенцию этого института на гражданские дела; причиной этого был технический, по преимуществу, характер вопросов, относящийся к праву имущественному или личному и к договорному праву. Так же точно был отброшен институт большого жюри, решающего вопрос о предании суду, и практика опроса двенадцати лиц, назначением которых является произнесение вердикта как по вопросам факта, так и по вопросам права. Таким образом, создалась на континенте судебная теория и практика, имеющая в английских учреждениях лишь свои первые корни и расходящаяся с ними не только в деталях, но и в общих принципах этой именно системы, поскольку она была выражена в трудах немецких авторитетов, особенно Миттермейера, и которой последовали авторы закона 1864 года, определяя характер отношений между судьей и присяжными.

Возьмем другой пример, а именно — организацию корпораций присяжных поверенных. Ясно, что они были созданы по образцу уже существовавших во Франции учреждений этого рода; однако мы находим в них немаловажные и не всегда в пользу русских учреждений отличия.

Так, Россия уничтожила институт «avoues» (присяжных стряпчих) и поставила, таким образом, лицом к лицу истца и его адвоката. Оказалась ли выгодной для истца экономия расходов, шедших на вознаграждение этого третьего лица за его посредничество? Мы склонны думать, что это оставляет тяжущегося совершенно беззащитным по отношению к его адвокату и позволяет последнему вынуждать у него какую угодно сумму денег.

Еще один пример — и на этот раз в пользу русской системы. Общественное мнение не позволило прокурорам стать по отношению к подсудимому в такое положение, какое, к сожалению, слишком склонен занимать прокурорский надзор во Франции. Вместо того, чтобы поддерживать прокурора, как это обыкновенно происходит во Франции, председатель суда в России должен выразить свое личное мнение и показать присяжным как те факты, которые подтверждают обвинение, так и те, которые говорят в пользу подсудимого. Некоторые из лучших председателей так добросовестно понимали свой долг в этом отношении, что объясняли присяжным душевное состояние человека, который, как Вера Засулич, мстил злоупотребившему своей дискреционной властью чиновнику, нанесшему оскорбление лицу, совершенно ей незнакомому.

Из предыдущего можно видеть, что судебная система и судопроизводство не являются рабским подражанием английскому и французскому образцам, но скорее родом применения к русским условиям тех общих принципов, которые медленно развивались теорией и практикой наиболее просвещенных европейских народов. Не совсем так смотрит на закон 1864 года реакционная партия. Она говорит о нем обыкновенно, как о наиболее несчастной из всех реформ царствования Александра II, ибо она совершенно уничтожила всю прежде существовавшую систему. Но дело в том, что и сами деятели реформы были весьма далеки от желания такого результата; если же они пришли к нему, если они опрокинули всю действовавшую судебную систему, то причиной этого была невозможность сохранить малейшую ее часть, так как все в ней резко противоречило новой системе гласного и состязательного судопроизводства. Грубой ошибкой было бы считать отмеченную систему строго национальной по своему происхождению; как и новая система, она пришла к нам из Европы, где инквизиторское судопроизводство, составлявшее ее главную черту, было в употреблении уже много веков. Но, уничтожив принцип, по которому судебная истина может быть установлена некоторым путем формальных улик, реформаторы по необходимости пришли к тому заключению, что они не могут не ввести в России суда присяжных — единственного суда, позволяющего рассматривать приговор, как выражение внутреннего убеждения, продиктованного совестью, а не формальными уликами.

Одно из лиц, наиболее содействовавших введению суда присяжных, Ровинский, очень хорошо объясняет, каким образом, несмотря на всю затруднительность предоставления недавно освобожденным крепостным такой довольно широкой власти, как суд, иной раз над бывшими его хозяевами, члены комитета, выработавшего новый закон, высказались в пользу института присяжных заседателей. В особой записке Ровинский чрезвычайно искусно критикует различные замечания, которые могли быть сделаны на подобную реформу — мнимая снисходительность, с какою, полагают, русский народ относится к преступнику, отсутствие какого бы то ни было ясного представления о праве, обязанности и законе, приписываемое крестьянам, и небольшое среди них число людей с достаточным образованием. Он показывает, что взгляды эти опровергнуты отчасти самими фактами, например крестьянским самосудом над захваченными ворами, в виду чего власти бывают иногда вынуждены брать последних под свою охрану. Он настаивает, равным образом, на той истине, что неграмотность не всегда является доказательством полной неспособности к суждению и что учреждения способствуют образованию в народе правовых воззрений и закреплению в его сознании понятий о справедливом и несправедливом.

Из обвинений, направляемых обыкновенно против приговоров крестьян, не следует делать вывод, будто ожидания тех, кому мы обязаны введением суда присяжных, оказались обманутыми. Самое тяжкое из этих обвинений заключается в следующем: крестьяне оправдывают людей, преступление которых с очевидностью установлено фактами. Но случаи подобного рода имели место и в Англии и на континенте всякий раз, когда возмездие казалось преувеличенным и присяжные не находили иного способа для протеста против его суровости и даже жестокости. Это замечание сделано было более восьмидесяти лет тому назад Бенжаменом Констаном (Constant) относительно французских присяжных и так же хорошо может быть применено и к русским. Да и как могло бы быть иначе в стране, где «совращение» кого-либо из православия в какую-нибудь другую религию считается преступлением и карается долгими годами ссылки в Сибирь, или — чтобы дать другой пример — где простая попытка устроить стачку считается наказуемым деянием?

Было бы чрезвычайно интересно в целях изучения психологии русского народа составить род статистической таблицы, показывающей, как относились присяжные к различным преступлениям и проступкам. К сожалению, у нас нет прямых указаний подобного рода и мы можем трактовать этот вопрос преимущественно эмпирически, показывая, например, чрезвычайную жестокость, характеризующую народное правосудие и вердикты присяжных всякий раз, когда они имеют дело с кражей лошади, быка или какого-нибудь другого предмета, важного в сельском хозяйстве. С другой стороны, крестьянин обыкновенно бывает снисходителен, когда дело идет о преступлениях, совершенных под влиянием страстей, как, например, убийство неверной жены и особенно жестокое обращение с нею, даже повлекшее за собою смерть. Вполне понятно, что проступки, заключающиеся в оскорблении на словах или в письме, не имеют в их глазах большого значения, если только эти оскорбления не были направлены против религии и священных предметов, каковы иконы, кресты и т. д.

Несомненно, что в настоящее время, когда низшее образование становится более или менее всеобщим, суждения русских могут в значительной мере измениться. Некоторое изменение уже сказалось следующим образом: недавно распространявшиеся анекдоты о том, как деревенские судьи принимали за вопиющее злоупотребление речь адвоката в защиту явно виновного человека или прыгали из окон, чтобы избежать необходимости постановления приговора, — стали достоянием прошлого. Мы надеемся, что то же постепенно произойдет и с народными предрассудками о колдовстве. Около двадцати лет тому назад мы слышали об оправдании одного убийцы на том основании, что его жертву все считали колдуньей; этот случай произошел в 1879 году в городе Тихвине.

Способ назначения присяжных заседателей в России препятствует возможности какого бы то ни было прямого влияния партийных чувств или местных связей. Общий список присяжных составляется земским собранием или, точнее, назначенными им специальными комиссиями. Присяжным заседателем может быть не всякий; чтобы пользоваться этой привилегией, необходимо быть поземельным собственником и владеть не менее ста десятинами земли или недвижимым имуществом ценностью в пять тысяч рублей. Таковы требования закона в наиболее населенных губерниях России; что же касается остальных, то имеются уезды, где владение имуществом ценностью в пятьсот рублей признается достаточным. Что касается имущества движимого, то в обеих столицах вместо недвижимой собственности требуется пользование доходом в пятьсот, а в остальных частях империи только в двести рублей. Ничего нет удивительного в том, что наши присяжные, как сказано выше, проявляют чрезвычайную суровость в суждении всех преступлений против собственности. В царствование Александра III требования закона были даже повышены и, таким образом, растущий класс пролетариев все более и более лишался всякого участия в отправлении этой гражданской функции. В то же время правительство сохранило в своих руках власть вычеркивать из списка всех тех, кого оно сочло бы незаслуживающим доверия. Тогда как в царствование Александра II и в силу закона 1864 года, эта щекотливая обязанность была предоставлена назначенным земствами комитетам, в настоящее время она выполняется прокурором окружного суда, прямым агентом министра внутренних дел. Это изменение введено было в 1884 году и остается в силе до настоящего времени.

Вскоре после введения института присяжных заседателей правительство стало ограничивать сферу его действия. Принципиально суду присяжных не подлежали такие политические дела, как государственная измена или цареубийство. Но позже, когда с целью терроризирования стали совершаться преступления над высшими сановниками и виновные, представ перед судом, пользовались этим, чтобы излагать свои политические и социальные теории, правительство попыталось было избежать необходимости исключения подобных случаев из компетенции присяжных, запретив печатать судебные отчеты и ограничив до последней возможности число лиц, допускаемых к слушанию дела; наконец, после огромной сенсации, произведенной оправданием Веры Засулич, все дела о покушениях на правительственных должностных лиц и о преступлениях, имевших политический характер, были объявлены вне компетенции обыкновенного суда присяжных и стали разбираться либо военными судами, либо же судебными палатами с участием сословных представителей, каковы городской голова, предводитель дворянства и т. д.

Благодаря этим изъятиям и в еще большей степени системе административной ссылки, принявшей уже в последний период царствования Александра II и в царствование Александра III и с тех пор сохранившей огромные размеры, общее правило, гласящее, что русский подданный, подобно английскому, подлежит суду исключительно равных себе, превратилось в пустую формулу. Пока в жилище обывателя может во всякий час дня и ночи врываться банда вооруженных политических шпионов, называемых жандармами и имеющих право не только рыться в бумагах этого обывателя, но и им самим распорядиться так, что он без всякого суда совершенно исчезает на несколько месяцев, а то и лет, — не может быть и речи о правовых гарантиях, личной безопасности или о господстве закона. Не нужно добавлять, что подобный способ действия по отношению к людям, заведомо враждебным правительству, более всего вредит самому же правительству, порождая самые невероятные слухи о числе таким образом арестованных людей и вызывая среди их друзей чрезвычайное возбуждение и жажду мести. Можно было бы привести немало таких случаев, когда молодые люди, единственной виной которых было чтение подпольной литературы, становились, из-за жандармских преследований, серьезными политическими преступниками.

Мне вспоминается как раз один случай этого рода: это печальная история одного человека, ставшего впоследствии известным в летописях революционного движения, но которого я знал совсем еще молодым, недавно приехавшим из какой-то отдаленной Приволжской губернии и искавшим в Лондоне занятий. Этот молодой человек скрылся в тот момент, когда его должны были арестовать, и был вынужден в течение нескольких месяцев вести жизнь беспаспортного крестьянина. Трудно себе представить, до какой степени невыносима жизнь человека, рискующего в каждый момент быть отправленным на свое прежнее жительство, подвергнуться там аресту и административной ссылке. Преступление, в котором обвинялся этот молодой человек, состояло в том, что он прочитал и передал своим друзьям род дидактического романа, автор которого жалуется на современное положение английских рабочих и обещает им наступление лучшего будущего и осуществление теории Карла Маркса. Я прочитал эту книгу, озаглавленную: «История трех братьев»; все трое — рабочие, и могу заверить тех, кто этой книги не читал, что она приблизительно так же опасна, как знаменитый социалистический роман Беллами, и значительно менее «Утопии» Томаса Мора или «Cittadel Sole» Кампанеллы; а между тем этого было достаточно, чтобы сделать существование молодого человека столь невыносимым, что он предпочел, рискуя своей жизнию, перейти границу. В Лондоне и затем в Париже, где он нашел работу по электрическому освещению, он произвел на политических эмигрантов неприятное впечатление как умственной робостью, которую в нем находили, так и жестокой критикой, направленной против террористов. Некоторые лица, принадлежавшие к русской колонии в Париже, считали его даже чем-то вроде политического шпиона. Я потерял вскоре из виду пользовавшуюся столь дурной славой личность, а спустя несколько лет встретил его имя среди тех, кто играл главную роль во взрыве в Зимнем Дворце в Петербурге. По его смерти — умер он в Петропавловской крепости — стали рассказывать о других фактах из его деятельности. Не было, оказывается, почти ни одного политического заговора из предшествовавших убиению Александра II, в котором нельзя было бы найти следов его участия. Кто же — да будет нам позволено задать этот вопрос — кто же, если не русская политическая полиция, ответственен в создании столь опасного врага существующего порядка вещей?

Несомненно, что среди причин, вызывающих в массах враждебное отношение к правительству, первое место занимает система жандармерии и политического шпионства. Она делает невыносимой частную жизнь в России, так как вы никогда не можете быть уверены, что не встретите в обществе какое-либо лицо, слишком готовое довести о вашем образе мыслей до сведения политической полиции. Молодое поколение еще более подвержено этой опасности. Много лет назад, когда недавно убитый министр народного просвещения Боголепов был коллегой автора по Московскому университету и выборным ректором его профессорской коллегии, он с величайшим негодованием рассказал однажды своим коллегам следующий факт: один из студентов, срезавшийся у него на экзамене по римскому праву и вынужденный по уставу выйти из университета, стал горько жаловаться на свою судьбу, говоря в присутствии экзаменатора, что он должен теперь лишиться той платы, которую выдавали ему жандармы. Боголепов, бывший, по крайней мере в это время, человеком честным, не обратил на его мольбы никакого внимания, и, таким образом, студенты были избавлены от одного хотя бы из их шпионов. Неудивительно, если при таких условиях наши лекции в той форме, какую придавали им студенты, выпуская их без контроля профессоров, попадали в руки политической полиции и если эта последняя окружала нас плотным кольцом своих агентов обоего пола, превращая наше существование в своего рода повседневное мученичество. Особенное зло заключается в том, что жандармы не могут жить без политического заговора; если его нет в действительности, им необходимо изобрести его; в противном случае они рискуют тем, что в следующем году их бюджет будет уменьшен. Вот почему, как это некоторые замечают, тревожные слухи о готовящихся политических покушениях обыкновенно начинают циркулировать за несколько недель или даже месяцев до возобновления специального бюджета, идущего на содержание этого сброда. Едва ли возможно употребить в отношении их другое название, ибо ввиду предосудительности этого ремесла только самые дрянные люди решаются нарядиться в жандармский мундир. Не говорю уже о гнусном походе набираемых во всех слоях общества мужчин и женщин, которые, совершив какое-либо преступление, избавляются от судебного преследования ценою оказываемых ими и щедро оплачиваемых шпионских услуг; под разными предлогами они проникают в частную жизнь лиц, привлекших к себе внимание политической полиции. Принимая подобные услуги, начальники, естественно не могут быть особенно разборчивыми при найме своих агентов. Мошенники, негодяи и проститутки — вот кто идет на эту службу, и на такие-то элементы, за отсутствием народных симпатий, вынуждена опираться русская самодержавная бюрократия! Это положение вещей все более и более напоминает то, в котором накануне своего падения находилась венецианская олигархия: она думала спасти себя с помощью государственной инквизиции, сыщиков и confidenti и не гнушалась даже пользоваться услугами такого негодяя, как Калиостро, обещавшего в своих частных письмах стоять на страже народной нравственности и религии, хотя сам он не признавал ни той, ни другой, и уверявшего накануне венецианской революции, что он привлечет симпатии подданных на сторону аристократического правительства и внушит им ненависть к французским демократическим принципам. Если бы история просвещала своими уроками не только социологов, но и находящихся у власти государственных деятелей, русские правители с меньшей самоуверенностью глядели бы в лицо грядущему и менее полагались бы на ту компрометирующую поддержку, которой они пользуются для сохранения своей власти.

Кроме трех великих реформ, проведенных в царствование Александра II, заслуживают внимания и некоторые другие не меньшей важности. Мы упомянем о них здесь с единственной целью пополнить общий обзор тех путей и средств, с помощью которых Россия все более и более переходила из прежнего аристократического, построенного на народном рабстве, в новый строй — демократический — еще в тисках самодержавной бюрократии, но уже готовая сбросить ее иго. Первым по важности, если не по времени, является преобразование армии и флота, осуществленное в 1874 году введением всеобщей и обязательной службы по прусскому образцу, слишком хорошо, по всей вероятности, известному, чтобы понадобилось подробное его описание.

В силу нового закона каждый русский, достигший двадцатилетнего возраста, обязан служить в армии или во флоте; исключения делаются в тех случаях, если призываемый под знамена является единственной поддержкой семьи. Никто не имеет права выставлять за себя заместителя или откупаться. Число лет, в течение которых каждый остается под знаменами, равно восемнадцати в армии и десяти во флоте. Из них только пять лет в армии и семь — во флоте составляют действительную службу; в течение же остальной части указанного периода солдат или матрос считаются в запасе. Преимущества, связанные с профессиональным образованием, состоят, главным образом, в том, что врачи, ветеринары, воспитанники Академии художеств, лица, командированные университетами за границу для завершения образования, а также и профессора зачисляются в запас с самого начала. То же преимущество распространяется на корабельных капитанов торгового флота, заведующих складами, механиков, машинистов, рулевых и их учеников. Другое преимущество, даваемое образованием, заключается в праве студентов, не окончивших курса, на отсрочку до двадцативосьмилетнего возраста. Третья льгота, предоставленная этим же лицам, состоит в значительном сокращении срока их действительной службы. Получившие низшее образование служат всего четыре года, те же, кто окончил четыре или шесть классов гимназии или какой-нибудь другой средней школы, должны служить — первые три, а вторые только два года. Таковы основные положения закона, который установил в России всеобщую воинскую повинность.

Присмотримся же теперь к социально-политическим результатам подобной перемены. Реформа эта способствовала уничтожению сословных перегородок, поставила если не самого бывшего хозяина, то, по крайней мере, его потомков в тесное соприкосновение с семьей освобожденного крепостного, внушила различнейшим слоям русского общества чувство дисциплины, способное оказать величайшие услуги не только в военных предприятиях, но и в борьбе за гражданскую независимость, которую можно ожидать в недалеком будущем; наконец — и это далеко не маловажный результат — она способствовала распространению в неведавших того ранее массах европейских идеалов свободы, равенства перед законом и общественной солидарности, сознательными или бессознательными проводниками которых являются лица с высшим и средним образованием. Не простой случайностью является тот факт, что во время возмутительного подавления недавних мирных манифестаций студентов и рабочих полиция прибегла к помощи полудиких казаков, а не регулярных полков. Чем шире будет распространяться народное просвещение, — а этому несомненно способствует льгота, даваемая лицам с низшим образованием, — тем скорее армия станет оплотом нации, а не бюрократии.

Перейдем теперь к университетской реформе. Хотя и проведенная только в 1863 году, эта реформа уже успела отойти в область прошлого. Закон 1863 года ввел в высшее образование систему автономии и выборности. Мне пришлось провести около восьми лет в звании свободно избранного профессора и члена совета Московского университета и я могу поэтому с полным знанием говорить о функционировании этой системы. Но предварительно несколько слов об ее происхождении. Русские университеты, подобно немецким и французским, состоят из нескольких факультетов; исключение сделано лишь для факультетов богословских, выделенных в России в особые учреждения и существующих в Петербурге, в Троицком, близ Москвы, и в Киеве. Тем не менее в главных чертах богословие преподается студентам всех факультетов, которые, однако, едва ли извлекают крупную пользу из этого поверхностного и более или менее витиеватого изложения жалоб православия против иностранных религий, против законов науки и открытий сравнительной истории религий.

Как и в немецких университетах, профессора делятся на три различные категории: ординарных, экстраординарных и приват-доцентов. Чтобы стать ординарным профессором, необходимо иметь три ученые степени — кандидата, магистра и доктора. Первая степень дается по окончании четырехгодичного университетского курса и по предоставлении одному из профессоров письменного сочинения. Для получения степени магистра в какой-нибудь специальной отрасли наук от кандидата требуются еще, по крайней мере, два года подготовки. Сдав новый экзамен, на этот раз перед всем факультетом, кандидат должен публично защитить печатную диссертацию на тему, выбранную им самим. По истечении новых двух лет, а иногда и больше, следует предоставление вновь напечатанного труда. Не подвергаясь новому экзамену, кандидат публично защищает свою работу и в случае одобрения большинства факультета получает высшую степень — степень доктора. Из этого, однако, не следует, будто он сейчас же становится профессором. Предварительно он должен пройти через двойные выборы — факультета, к которому он намерен принадлежать, и университетского совета, составленного из ординарных и экстраординарных профессоров всех факультетов. Кандидату, избранному и в том и в другом случае, остается ожидать назначения от министра народного просвещения, чтобы пользоваться всеми преимуществами своего положения. Профессора экстраординарные выбираются из лиц, удостоенных степени магистра. Но так как число ординарных профессоров на факультете обыкновенно бывает ограничено, то часто случается, что места экстраординарных профессоров соглашаются занять доктора. Что же касается приват-доцентов, то от них не требуется никакой особой степени, кроме кандидатской, сверх аттестата, свидетельствующего об их специальных познаниях в выбранном предмете и получаемого ими либо по выдержании магистерского экзамена, либо же после публичной защиты краткой диссертации; затем они должны дать два пробных урока; тема для одного из них предлагается факультетом, а для другого выбирается самим кандидатом. Каждый факультет имеет право избрать своего председателя или декана, а все факультеты, собранные на заседание университетского совета, избирают из своей среды закрытой баллотировкой ректора, а иногда и вице-ректора. Советом назначается равным образом и подчиненный персонал, как, например, секретарь или инспектор студентов. Сверх того, и дисциплинарный суд, разбирающий дела о нарушении студентами университетских правил, также составляется из профессоров, намеченных советом.

Мы увидим, что по уставу 1863 года профессора были почти совершенно свободны в своих выборах от какого бы то ни было вмешательства со стороны министерских чиновников и, в частности, попечителя, поставленного во главе всех средних и низших учебных заведений округа, состоящего обыкновенно из нескольких губерний. За все время действия устава 1863 года я ни в бытность мою студентом, ни позже профессором ни разу не имел случая видеть попечителя; однажды, правда, он пришел на мою лекцию, когда я был еще только приват-доцентом. Причиной этого особого внимания, как я узнал позже, был донос; попечитель пришел проверить характер преподавания, но не найдя в нем, по всей вероятности, ничего особенного, он не беспокоил более преподавателя своим присутствием. Эта полная независимость всего учреждения, всех входящих в его состав лиц, не говоря о деканах и советах, избираемых внутри университета, была совершенно неизвестна в России до реформы 1863 года. До этого времени попечитель, функции которого в некоторых частях России, например в Харькове, поручались генерал-губернатору, вмешивался во все вопросы, касавшиеся назначения профессоров и способа отправления ими своих обязанностей. Чтобы показать результаты подобного вмешательства, быть может, будет достаточно сказать, что в том самом Харьковском университете, куда был приглашен, хотя и безуспешно, Фихте, преподавание философии по особому ходатайству генерал-губернатора было поручено от 1830 до 1833 года полицейскому чиновнику. Неудивительно поэтому, если среди других неотложных реформ профессора потребовали снятия тех цепей, которыми прогресс просвещения и науки был прикован к грубому невежеству и предрассудкам русских пашей.

Другим злом, не менее пагубным для умственного развития страны, было ограничение числа студентов официальным указом. В силу этого старейший из всех русских университетов университет московский, основанный при дочери Петра Великого Елизавете, мог допускать к слушанию лекций не более трехсот человек; такое же ограничение было наложено и на остальные университеты. Однако вред, причиняемый таким порядком вещей, был слишком очевиден и привлек к себе внимание правительства задолго до издания закона 1863 года. Со вступлением же этого закона в силу ограничение числа студентов в университетах отошло в область прошлого. Весьма либеральный по отношению к правам профессоров закон 1863 года не сделал ничего для создания студенческих корпораций, которые в других европейских странах, и особенно в Германии, существовали еще в средние века. Студент не имел более права носить форму и должен был посещать лекции в штатском платье. Подсудный университетским властям в действиях, совершенных внутри учебного заведения, он был подчинен общей полиции и на общем основании вне университета.

Таковы главные черты университетской системы, введенной в царствование Александра II. Посмотрим теперь, каковы были ее выгоды и неудобства. В эту эпоху университеты были учреждениями не только учебными, но и нравственно-воспитательными. Между профессорами и студентами существовали тесные отношения. Студенты посещали обыкновенно своих учителей и пользовались не только специальными их указаниями, но и тем родом общего руководства, без которого прибывшему из какого-нибудь отдаленного уголка страны молодому человеку так трудно получить необходимые для специальных изысканий предварительные общие познания. Огромное превосходство университета над всякой технической школой состоит, главным образом, в том, что он дает возможность специалисту не потерять из виду философскую сторону научного познания вообще. Не следует поэтому удивляться, что лекции по биологии, физиологии и по политико-экономическим наукам посещались множеством студентов, специальность которых составляли математика, медицина, филология или юриспруденция. История, дающая наилучшую подготовку к социологии, также привлекала студентов всех факультетов и в значительной степени способствовала пониманию ими вопросов социально-политического порядка. Непосредственное общение студентов с профессорами имело еще и то преимущество, что привлекало внимание последних к материальным и духовным нуждам их учеников. Обыкновенно в пользу недостаточных студентов прочитывались публичные лекции на какие-нибудь злободневные темы, что давало возможность в одно и то же время и мирно разрешить какую-либо моральную или политическую проблему, и собрать средства, необходимые для взноса платы за неимущих студентов. Когда происходили какие-либо волнения, вызванные действительным или мнимым нарушением интересов студенчества, популярный профессор часто играл роль судьи и советника, забывая личные оскорбления, которые наносили ему молодые люди, недостаточно осведомленные, либо не умеющие себя сдерживать, и охотно подвергаясь риску потерять доверие правительства, благодаря энергичной защите своих учеников от всяких ложных обвинений в заговоре.

Если университетская автономия имела своим преимуществом установление своего рода семейных отношений между старшим и младшим поколениями, между поколениями людей, уже достигших научных степеней и только приступающих к науке профессоров и студентов, она равным образом оказала могучее влияние на подъем морального уровня тех, кто призван быть не только учителем, но и воспитателем будущих граждан. Имея определенное жалованье и не получая гонорара от студентов, профессор не был материально заинтересован в увеличении своей аудитории за счет какого-нибудь коллеги, как это, к сожалению, слишком часто происходит теперь, когда студенты вынуждены законом слушать лишь известный минимум лекций, платя за каждую из них определенную сумму. Профессор считался духовным наставником молодых людей, порученных его заботам, и к нему, как к таковому, обращались родители, сыновья которых обучались в университете, за полезными указаниями и добрыми советами. В таком городе как Москва, где высших должностных лиц и придворных весьма мало, так как государь и великие князья проживают обыкновенно в Петербурге, автономный ученый корпус неизбежно становился умственным центром, мнениями которого руководствовались и ежедневная пресса, и ежемесячные журналы, и общества, и салоны. Нет ничего удивительного, что все классы общества усиленно добивались возможности быть представленными в этом корпусе одним из своих членов. Среди русских профессоров еще имеются князья и графы, которые, избрав научную карьеру, считали величайшим для себя почетом занять кафедру или даже только читать лекции в качестве приват-доцентов. Так, например, два брата московского предводителя дворянства — князья Трубецкие, принадлежащие к одной из наиболее аристократических русских фамилий, состоят профессорами — один философии в Москве, другой — энциклопедии права в Киеве. И рядом с ними в том же самом факультете вы найдете сыновей крестьян, попов и коммерсантов.

Именно это преимущество принадлежать к автономной семье людей науки и вызвало в молодом поколении наших богатых классов желание соперничать с учеными, пользующимися меньшей материальной обеспеченностью, в деле просвещения сограждан. Если же некоторые из них до сих пор еще остаются в числе профессоров, то не следует забывать, что начали они свою карьеру во времена университетского самоуправления. Это смешение всех слоев общества в деле управления народным образованием имело своей крупной заслугой отрешение от всякой партийности и сословного чувства при обсуждении моральных, социальных и политических проблем. Конечно, многие из тех, кто посвящал себя делу просвещения, были бессильны освободиться от всех унаследованных ими семейных и сословных предрассудков, но университет в целом, где эти предрассудки вызывали со стороны коллег серьезную критику, все более и более принимал характер учреждения, стоявшего выше всех этих ничтожных интересов и выражавшего лишь точку зрения беспристрастной науки и просвещенного патриотизма. Из своего долголетнего пребывания в Московском университете я храню воспоминания об обществе благовоспитанных и вежливых людей, которые никогда не проявляли ни малейшей неучтивости или пристрастия в критике моих взглядов, хотя со многими из них и были несогласны.

Одним из пунктов разногласий среди профессоров был вопрос о выборе молодых ученых в кандидаты на профессорскую должность. По университетскому уставу и обычаям каждый профессор имеет право предложить факультету одного или нескольких из сдавших у него экзамены студентов и, в случае согласия факультета на этот выбор, молодой человек получал стипендию, по крайней мере, на два года, в течение которых он мог подготовиться к своим экзаменам. Однако, действительные распри среди членов одного факультета вызывались не столько выбором этих молодых людей, сколько их дальнейшим приемом в корпорацию в качестве профессоров. Господствовал взгляд, будто раз представленные к стипендии молодые ученые должны быть взяты на буксир предложившими их профессорами и при всяком назначении пользоваться предпочтением перед студентами других университетов. Автор считает это грубой ошибкой, результатом которой является занятие кафедр не наиболее способными людьми, а теми, единственную заслугу которых составляет присяга на верность профессору, доставившему им должность. Сторонники подобной практики могли, конечно, возразить, что истинная школа требует единства взглядов со стороны ее руководителей. По-моему же, университет представляет собою нечто вроде зеркала, в котором отражаются различные школы, и поэтому привлечение в него свежих сил извне могло бы быть чрезвычайно полезно. Не тайна, что в университетских прениях фигурируют и весьма часто ведут между собою борьбу местный патриотизм и научный космополитизм. А это показывает, насколько важно установить известный контроль над факультетскими выборами не только в виде вторичных выборов в общем университетском совете, как это обыкновенно бывало в прежнее время, но и с помощью более действительного средства, заключающегося в устройстве правильного конкурса между всеми претендентами на свободную кафедру. В качестве судей на нем должны присутствовать все профессора и ученые, работающие в той же области знания. Свое мнение о достоинстве кандидата они могли бы выражать если не лично, то, по крайней мере, письменно. Подобная процедура нисколько не противоречит системе, одобренной законом 1863 года. Она не была лишь применена, и я не знаю, почему бы ее не испытать в случае возвращения к прежнему режиму.

Университетская автономия освободила народную мысль от всяких влияний, чуждых науке и познавательной философии. Вот почему восторжествовавшая реакция не могла допустить, чтобы автономные университетские учреждения продолжали существовать. Когда идеи, господствовавшие в период реформ, подверглись опале, профессора продолжали, как и прежде, открыто выражать их в своих лекциях. Противоречие было слишком очевидно, чтобы не обратить на себя внимания. Желая убедить нового императора Александра III в необходимости уничтожения университетской автономии, так называемые спасители отечества стали доносить на отдельных профессоров, как на заговорщиков против самодержавия. Начались отставки; большинство из тех, кто вынужден был оставить кафедру, до сих пор еще не знают, в чем собственно заключалась их вина. Перебирая свое прошлое, они не могли найти в нем ничего другого, кроме свободного выражения идей, приведших к освобождению крестьян, к удачным попыткам введения местного самоуправления, к освобождению науки и печати от административного контроля, к введению принципа равенства перед законом и в отправлении общественных обязанностей и т. д. Этот остракизм имел, очевидно, одну лишь цель: показать необходимость установления более строгого контроля над преподаванием профессоров и внутренним университетским управлением. Неудивительно поэтому, что закон 1884 года отменил выборную систему, предоставив назначение ректора, деканов и профессоров министру народного просвещения, а приват-доцентов попечителю. Жалованье профессоров было в то же время значительно увеличено, так как со студентов стали требовать двойную против прежнего плату, и они должны были вознаграждать профессоров по числу лекций в неделю. Власть ректора и деканов была увеличена в ущерб университетскому и факультетским советам. Надзор за студентами был поручен также назначаемому инспектору; его подчиненные, в том числе и простые сторожа, должны были доносить на тех из студентов, кто не так усердно посещал лекции. В то же время профессора получили нечто вроде письменного предписания вести преподавание — государственного права, например в духе, благоприятном самодержавию и враждебном представительному правлению. Кому такие предписания не нравились, тем предлагали подать в отставку, а в случае отказа немедленно увольняли. Самым худшим было то устрашающее действие, которое возымело подобное обращение с недавно независимыми людьми науки на их коллег. Полагая, что всякая теория способна доставить им лишь неприятности, многие из них старательно исключали из своих лекций все, что не являлось простым изложением фактов; а чтобы окончательно успокоить подозрения правительства, они отпечатали невиннейшие руководства, чтение которых с кафедры и стало впредь их главным занятием. Как и следовало ожидать, они считали вскоре своих слушателей уже не сотнями, а десятками и даже менее. Но так как студенты обыкновенно требовали от своих учителей нечто большее, нежели сухое изложение фактов, то они и принялись самостоятельно искать теории, читая или, вернее, пожирая памфлеты немецких социалистов, переведенные на русский язык и свободно циркулировавшие в обширной империи царей, так как они не нападали открыто на ее внутреннюю политику. Таким образом, преследуя всякое свободное выражение личных взглядов, если они не соответствовали взглядам правящей бюрократии, правительство дискредитировало профессоров в глазах их учеников и толкнуло последних в сторону таких теорий, практическое применение которых при существующих условиях могло лишь вызвать более или менее серьезное брожение в рабочем классе и объединить его в одном движении со студенчеством. Заметьте, что последнему запрещены законом какие бы то ни было корпорации. Лишенные, таким образом, возможности заниматься своими собственными нуждами, они не имели другого выбора, как применять заимствованные за границей теории к серой массе рабочих, лишь недавно покинувших деревню. В этой организации сил к предстоящей социальной борьбе людьми, несомненно лучше осведомленными, чем большинство обыкновенных демагогов, особенного зла, по-видимому, нет, но для правительства подобный результат едва ли желателен, а оставление научных занятий для дела пропаганды вряд ли может оказаться полезным для создания будущих граждан и будущих руководителей общественного мнения. Во всяком случае недавние события с очевидностью доказали, во-первых, полную неудачу правительства, не сумевшего помешать распространению либеральных идей, несмотря на уничтожение всякого морального влияния со стороны профессоров; во-вторых, фатальное возникновение вместо руководящего влияния последних другого — анонимного авторитета, являющегося не чем иным, как европейским общественным мнением, ограниченным и пристрастным; в-третьих, и это далеко не маловажный результат, доброе согласие между низшими слоями русского общества и студентами, все более и более становящимися во главе движения, от которого русская бюрократия выиграть ничего не может.

Недавний опыт делает очевидным в глазах всех, кто не желает оставаться слепым, что лучше результатов не следует ожидать и от той кампании, которая ведется против либеральной прессы, кампании, отмечающей царствование Александра III и так решительно противоречащей счастливым начинаниям его предшественника. Хотя закон 1865 года и был сколком с вызвавшего резкие нападки французского устава о печати, изданного правительством Второй империи, он отмечает тем не менее значительный прогресс по сравнению с предшествовавшими ему законами и составляет в настоящее время pium desiderium ближайшего будущего. Главной его задачей было ослабление, если не полное уничтожение административного давления и замена последнего судебным контролем. Газеты, до издания этого закона подчиненные цензуре, получили право свободного выхода на условии судебной ответственности заведующих и редакторов за все общие и государственные преступления, совершенные на страницах их органа. Не желая утратить всякое влияние на направление газет, правительство прибегло к системе предостережений. После трех предостережений газета не закрывалась окончательно, но не могла уже более появляться без контроля цензора. Что касается книг, то оригинальные произведения избавлялись от цензуры, если заключали в себе не менее десяти листов, а переводные — вдвое большее число листов.

В царствование Александра III закон 1865 года, удержанный в теории, был отменен на практике предоставлением комиссии из трех министров — внутренних дел, народного просвещения и юстиции — и прокурора Святейшего синода права закрывать или немедленно приостанавливать периодические издания за их мнимое «вредное направление» — туманное выражение, под которым упомянутые министры обыкновенно разумеют неосторожную критику их собственного управления. Инициатором этой меры, проведенной, разумеется, не законодательным путем через обсуждение и решение Государственного совета, а в виде временных правил, представленных непосредственно на утверждение императора, был министр внутренних дел, граф Дмитрий Толстой. Он рассчитывал прибегать к этому средству исключительно для борьбы с конституционными требованиями. Недавно мне случилось выслушать признания человека, который, не успев создать себе имя ни в литературе, ни в науке, не пренебрег должностью цензора в Петербурге. Энергично восставая против новейших злоупотреблений правом контролировать общественное мнение полицейскими предписаниями, он рассыпался в похвалах патриотическим чувствам, воодушевлявшим, по его мнению, графа Толстого. Он постоянно советовал своим подчиненным не злоупотреблять врученной им почти неограниченной властью над русской мыслью. «В настоящее же время, — продолжал мой кающийся цензор, — в надзоре за печатью ежедневно совершаются самые вопиющие злоупотребления». Не только без разбору стали применяться временные правила для закрытия и таких периодических изданий, которые, как «Новый Мир», не напечатали ни одной статьи против самодержавия, касаясь в своей критике лишь нашей административной машины, но министр внутренних дел Горемыкин и исполнитель его произвольных решений, направленных против печати, главный цензор Соловьев ввели новый способ держать в своих руках газетных издателей путем постоянной угрозы их материальным интересам. Так они приостанавливали газету на несколько месяцев как раз ко времени новой подписки или запрещали ей печатать объявления. Главный цензор открыто заявлял, что он хочет подчинить предварительной цензуре все существующие газеты, кроме официальных и официозных. Он пошел еще далее, посоветовав акционерам одной газеты переменить редактора и навязав им своего протеже. Следует прибавить, что, к счастью, для кое-каких остатков законности министр и главный цензор были вынуждены выйти в отставку; и хотя надзор за печатью суров, как и прежде, но он не имеет, по крайней мере, того лжеотеческого характера, который был ему свойствен в описанное время.

В России существуют различные роды цензуры: особая цензура для всех отчетов о действиях государя; духовная цензура для всех книг и статей, содержащих толкование Священного Писания или касающихся религиозных догматов и даже церковной истории.

Этой цензурой ведает Святейший синод. Кроме того, нужно отметить театральную цензуру и особую для иностранных книг, газет и журналов. При переезде через русскую границу у вас отбираются все ваши книги и бумаги под бдительным оком жандарма; их возвращают вам через несколько недель по просмотре цензором; возвращаются они не всегда невредимыми, некоторые места в них бывают покрыты черными чернилами и напоминают внешним своим видом — по сравнению французских публицистов — кусок хлеба, намазанный икрою. Если бы после всего этого мы пожелали узнать, какую пользу извлекает правительство из столь боязливо-предупредительного, так сказать, запруживания русской мысли, нам было бы чрезвычайно трудно ответить на этот вопрос. Оно не сумело помешать распространению наиболее передовых теорий как в религии, так и в политике. С другой стороны, эта система целиком виновна в распространении в обществе самых невероятных и чрезвычайно компрометирующих слухов о действиях и намерениях двора и правительственных сфер. Министр внутренних дел может, например, соответствующим циркуляром запретить говорить о каких бы то ни было университетских беспорядках, но единственным результатом является то, что никто не верит правительственному сообщению и неизменно уменьшаемое число жертв полицейской и казацкой разнузданности вырастает в народном воображении в тысячи. С другой стороны, иностранные державы и заграничная пресса возлагают на правительство ответственность за всякое заявление русских газет. Да и могут ли они поступать иначе, зная, что в России не существует свободы печати? Примером может послужить нам следующий, недавно происшедший случай. Парижский корреспондент «Нового времени» выразил как-то свое мнение об отсутствии доверия к французскому военному министру, генералу Андре. Французские газеты тотчас напечатали статьи, говоря, что добрая союзница Республики не имеет права вмешиваться во внутреннее управление страны. Последовала дипломатическая переписка, русское правительство вынуждено было принять меры против упомянутой газеты и, несмотря на все это, в душу французского народа закрылось смешное подозрение, будто императорская Россия благосклонно отнеслась бы к военному coup d’Etat в пользу Бонапарта, служащего в рядах ее собственной армии.

Мы склонны думать, что русское правительство могло бы обойтись и без помощи цензуры, принимая в соображение, что оно всегда имеет возможность преследовать судом редактора и издателей, преступивших закон своими нападками на учреждения страны, религию, общественную нравственность и чье-либо доброе имя. Такая именно мысль руководила авторами закона 1865 года. Признав за правительством право запрещать всякую уже напечатанную книгу или газету, они в то же время ограничили эту его власть, постановив, что такое запрещение может быть наложено лишь в том случае, если одновременно против автора и издателя возбуждено судебное преследование. Лишь в 1872 году власти перестали предавать суду авторов произведений, признанных преступными. Это развязывало им руки и позволяло запрещать всякую книгу или ежемесячный журнал, который они сочли бы опасным, даже спустя месяцы и годы по их напечатании.

Кроме этих предупредительных и судебных мер против печати закон допускает еще меры административные. Нельзя открывать типографию без предварительного разрешения генерал-губернатора или соответствующего административного чиновника, причем они могут без объяснения причин отказать в таком разрешении. Отец не может передать в наследство сыну свою типографию, если последний не получил соответствующего разрешения. Специальные агенты контролируют типографии, литографии и словолитни; это делается с той целью, чтобы никакая книга или газета не могла появиться без ведома правительства. Без предварительного разрешения нельзя приобретать не только шрифт, но даже пишущую машину. И тем не менее все это не мешает существованию подпольной печати и распространению политических воззваний в моменты народного возбуждения. Запрещенные религиозно-нравственные сочинения недавно отлученного от церкви великого старца Льва Толстого циркулируют в стране в огромном количестве экземпляров, отпечатанных на мимеографе. Так иллюзорна надежда помешать распространению идей полицейскими предписаниями.

Мы сомневаемся равным образом в действительности и тех предписаний, которые запрещают библиотекам и кабинетам для чтения выдавать книги и журналы, считающиеся опасными, несмотря на то, что они были изданы с разрешения цензуры. От времени до времени публикуется новый index librorum prohibitorum, и эта задача, цель которой — очистить русский разум от дурных идей, выполняется подчас с такой поразительной глупостью, что в числе запрещенных книг оказывается великое произведение Адама Смита о «Богатстве народов».

Чрезвычайно жаль, что среди великих реформ, осуществленных в царствование Александра II и большей частью отмененных его преемниками, мы не находим почти ничего в области расширения свободы религиозной мысли. Основы веротерпимости, которою пользуются в России не только христианские религии, но и иудейство, магометанство, буддизм и даже грубые формы язычества, были заложены еще Екатериной II. Именно в царствование этой императрицы — философа и умелого политика было обещано признавать права за религиями католической, лютеранской и протестантской, и это делалось очень часто в тех самых актах, которыми Россия объявляла о присоединении тех или иных частей бывшей Польской республики. Мы могли бы даже пойти еще немного далее и заявить, что уважение к чужеземным верованиям всегда составляло отличительную черту политики всех русских завоевателей по отношению к покоренным ими от берегов Волги до Амура языческим и магометанским народностям. Однако это уважение не шло далее терпимости к их верованиям и сопровождалось иногда наложением на побежденных строгого обязательства жить в пределах определенной территории, будь то места их прежнего жительства или новые земли, уступленные правительством.

Это последнее правило применяется также и к евреям, за исключением тех из них, известных под именем караимов, которые жили под властью крымских татар и отличаются от остальных евреев непризнаванием авторитета раввинов. Вековые предрассудки помешали массовому поселению евреев в пределах старого Московского государства, в то время как в Польше они составляли почти все третье сословие. Таково историческое происхождение черты еврейской оседлости, в состав которой входят почти исключительно польские губернии. Тот факт, что с переходом в другую религию, например в православие, евреи освобождаются от этого ограничения, доказывает, что оно направлено против их религии. В черте оседлости евреи могут селиться лишь в городах и местечках, но ни в каком случае не в деревнях. Это является источником беспрерывных злоупотреблений со стороны властей. Давая полиции взятку, евреи либо получают разрешение продлить свое временное пребывание в деревне, либо же добиваются еще более незаконного расширения сферы их деятельности путем возведения более или менее значительного числа деревень в разряд местечек. Но даже и там, где евреи пользуются правом жительства, они лишены некоторых естественных прав, как, например, права иметь христианскую прислугу или арендовать земли и мануфактуры. Последняя мера весьма часто вредит христианским собственникам. Во главе винокуренных заводов на всем протяжении России обыкновенно находятся евреи; некоторые их арендаторы de facto перед законом являются обыкновенными управляющими; они и пользуются своим двойственным положением, чтобы переложить с себя на собственников судебную ответственность за совершенные ими в качестве арендаторов действия, например, неплатеж денег за купленное зерно. Собственники же ответственны и за нарушения правил, установленных для винокуренных заводов. Таким образом, закон обращается против тех, кому он хотел покровительствовать.

Из общего правила, запрещающего евреям селиться в обеих столицах и в большей части коренных русских губерний, сделаны, разумеется, многочисленные изъятия. Лица, удостоенные ученых степеней или принятые в университет в качестве студентов, отправляющие какие-нибудь административные функции или получившие какой-нибудь чин, и, наконец, представители свободных профессий, таких как адвокаты и врачи, пользуются правом повсеместного жительства. Но, с другой стороны, закон сделал и старается еще сделать все возможное для ограничения числа тех, кто может подойти под это изъятие путем получения университетской степени. Так, число евреев, допущенных в высшие учебные заведения в качестве студентов, не должно превышать трех процентов всего числа. И у правительства еще хватало бесстыдства обращаться к богатым евреям за пожертвованиями на учебные заведения, в которых к их единоверцам относились, как к париям. Еще более удивительно, что эти просьбы имели успех — так велико раболепство нашего третьего сословия перед теми, по воле кого существуют повышенные пошлины на заграничные товары для еще большего обогащения богачей! Стеснения, которым подвергаются евреи, желающие получить высшее образование, будут удивлять нас менее, если мы узнаем, что эта же система процентного отношения применяется равным образом и к полякам вне Польши: они не могут превышать десяти процентов всего числа студентов университета. Правительству так понравилась эта система процентного отношения, что оно решило воспользоваться ею также для уменьшения числа евреев среди адвокатов. И заметьте, что эта тенденция, поддерживающая все дикие народные предрассудки против евреев, решительно противоречит симпатиям наших лучших ученых к евреям, занимающимся свободными профессиями, и весьма часто и желаниям торгового класса древней столицы, просившего правительство не изгонять евреев ввиду значительных услуг, которые они оказывали их промыслу в качестве второстепенных агентов.

Терпимость, проявляемая по отношению к евреям в весьма ограниченных размерах, распространяется на все религии, не заключающие в себе ничего противного общественной нравственности. Последнее ограничение имеет в виду секты, подобные уродующим себя скопцам, или такие необычайные и наделавшие недавно так много шуму секты, члены которых, ожидая близкого конца мира, погребли себя живыми. Вполне понятно, что нельзя признавать право на существование за вероучениями подобных фанатиков, но вместе с тем следует бояться, как бы под предлогом охранения народной нравственности правительство не стало преследовать передовые протестантские секты вроде штундистов. Когда я пишу эту главу, предо мной лежит последний номер русской газеты, в котором напечатано следующее сообщение: «Один из судебных департаментов сената — нашего кассационного суда — должен был высказаться в мае месяце относительно применения недавнего циркуляра Комитета министров. В силу этого циркуляра предоставленное всем раскольникам право иметь помещения для отправления их культа не должно быть признаваемо за штундистами. Сенат полагает, что прежде чем применить это общее правило, суды должны осведомиться, действительно ли преследуемые лица виновны в непризнавании таинства, гражданских властей, обязательности военной службы и присяги и придерживаются ли они взглядов, противных православной церкви и политическому строю России.

Трудно сказать, что поражает вас более в этом решении: то ли что неверие в святые таинства смешано в одну кучу с отказом от военной службы, или то, что сенат не желает допустить a priori, что достаточно прослыть штундистом, чтоб стать парией в отношении свободы отправления религиозного культа. Что касается автора, то большее значение он придает последнему факту и видит в нем подтверждение высказанных выше опасений. Правители России желают считать безнравственным все то, что угрожает существующему порядку вещей, и поэтому отказ убивать в сражении или принести присягу является в их глазах чем-то тождественным отрицанию Евангелия.

Терпеть какую-нибудь религию — не значит допустить ее свободную пропаганду, и в этом отношении русский закон чрезвычайно исключителен. Одно лишь православное духовенство имеет право путем проповедей обращать иноверцев в свою религию. Выход из православия не считается прямым преступлением, но влечет дурные последствия для заинтересованного лица в отношении его гражданского и общественного положения. Русское уголовное положение гласит, что если кто-либо замечен в отступлении от православия, он должен быть отправлен к духовенству, которое советует ему возвратиться в прежнюю веру. До тех же пор он не пользуется своими сословными правами, и принимаются соответствующие меры, чтобы помешать ему влиять на своих детей и склонить их к выходу из православия. Злая участь ожидает тех, кто совратил его с доброго пути: они могут подвергнуться ссылке в Сибирь и даже осуждению в каторжные работы в том случае, если убедили кого-нибудь оставить христианство (статьи 184 и 187 Устава о наказаниях). Недавнее применение этих правил к случаю с графом Львом Толстым объясняет, почему духовенство сочло необходимым обратиться к нему с предостережением и почему в своем ответе он так настаивал на том обстоятельстве, что он никому не пытался внушить свои религиозные убеждения. Во Франции чрезвычайно удивлялись снисходительности правительства по отношению к нему. Однако кроме громкого имени, защищающего его от всяких административных преследований, его безнаказанность объясняется и самим вышеуказанным законом. Наказание угрожает совратителям, но не совращенным.

Та же привилегия, которая предоставлена православию в деле религиозной пропаганды, проявляется также и в правилах, в силу которых дети, родившиеся от смешанного брака, в котором один из супругов был православным, обязательно становятся православными. Исключение делается в пользу одних только лютеран и то лишь в пределах одной Финляндии.

Из сказанного видно, что Россия не имеет ни habeas corpus в англо-американском смысле, ни свободы собраний и права коллективных петиций; последнее, впрочем, предоставлено в виде исключения дворянским собраниям, которые могут представлять императору письменные ходатайства, если только в них нет ничего противного законам империи. Недавние события ясно показали, что мужчины и женщины лучшего круга не защищены в России от самых грубых полицейских и казацких нападений, если желают выразить свои симпатии преследуемым студентам — даже самым мирным и спокойным образом. Отсутствие в России права петиций также очевидно для всякого, кто прочитал приписываемую профессору Милюкову скромную петицию к царю и узнал, что за этот поступок профессор был заключен в тюрьму. И если к отсутствию личной свободы прибавить невыносимое положение печати, обычай вскрывать частную корреспонденцию и контролировать выбор книг и журналов, которые вы желаете прочесть, и, наконец, препятствия, поставленные пропаганде религиозных взглядов, вполне естественной со стороны искренно убежденного человека, то станет ясно, что самодержавная бюрократия лишила народ не только его политических прав, но даже и той свободы, которая дана была англичанам еще Великой Хартией вольностей и которою американцы пользовались за много лет до образования их великой федерации. А, по мнению автора, о правительстве следует судить не только по материальному благосостоянию управляемого им народа, но и по его моральному состоянию. Кто прочитал мое сочинение об экономическом строе России, мог видеть, что положение большинства крестьян и рабочих далеко не удовлетворительно, что землевладельческое дворянство наполовину разорено и что единственным благоденствующим классом является небольшое число фабрикантов и крупных купцов, обогащаемых высокими поощрительными пошлинами. И, с другой стороны, нельзя ожидать, чтобы те, у кого хватило терпения прочитать настоящие главы, были сильно поражены широким участием народа в управлении государственными делами и неограниченным пользованием правами человека со стороны русских подданных. Мы живем, очевидно, в такой период, который Шекспир определил словами: «Время свихнулось». И мы нисколько не будем удивлены, если через несколько лет многие из указанных в этих главах законов и учреждений прекратят свое существование и Россия вернется к политике разумных и целостных реформ, с таким успехом проводившейся во времена Александра I и Александра II.


Глава X
Положение Польши в Российской империи

В предыдущих главах автор старался дать общее представление о социально-политическом положении большей части Российской империи. Его задачей было определить права и обязанности русского подданного — техническое выражение, заменяемое в странах с большей политической свободой именем — гражданин. Однако некоторые части империи пользуются своими особыми преимуществами или, наоборот, стеснениями, имеющими своими источниками либо признание за ними старинных прав, либо же возмездие за политические обиды, которым подверглась Россия свыше сорока лет тому назад и которые она до сих пор считает заслуживающими особого наказания. Некоторые из этих изъятий, которые могут быть квалифицированы латинским прилагательным odiosa, произошли от того, что благодаря случайности войны и политическим комбинациям, в состав империи вошло довольно большое число независимых государств. Во времена царя Алексея, отца Петра Великого, от Польского королевства отделилось значительное число провинций после победоносного восстания казаков под начальством Богдана Хмельницкого. Попытавшись было устроить полунезависимое государство под номинальным суверенитетом Оттоманской империи, Хмельницкий обратил свои взоры к России. Общность религии и вмешательство православного духовенства в значительной мере способствовали объединению обеих Россий — Малой и Великой, но ни сам Хмельницкий, ни его преемники по управлению некогда принадлежавшими Польше провинциями никогда не думали отказаться от своей политической независимости. В договоре, заключенном в 1653 году в городе Переяславле, царь Алексей через посредство отправленных в качестве послов бояр согласился, как передает в своих записках некий Зорка, не только защищать Малороссию с помощью всего казацкого войска, но и сохранять ее старые законы и старинные привилегии [8]. В грамоте, пожалованной царем Алексеем Богдану и всему казацкому войску, сказано, что по просьбе о признании за ними их прав и привилегий в той форме, в какой они были им даны русскими князьями и польскими королями, царь предоставляет им право избирать гетмана и судиться выборными старшинами по их древним законам [9].

Если несколько лет спустя при гетмане Выговском казаки проявили желание расторгнуть недавно заключенный союз, то это произошло оттого, что как это сказал сам гетман послу крымских татар, московский царь, вопреки своему обещанию, назначил воевод в казацкие города; гетман не хотел быть под властью воевод; он желал владеть этими городами так же, как владел ими его предшественник Богдан Хмельницкий. «Я больше не хочу быть вашим гетманом, — сказал тот же самый Выговский казацким полковникам, собравшимся в Корсуни 11 октября 1685 года, — потому что царь отнимает у нас наши вольности; и я не имею желания оставаться в рабстве». Возвращая ему эмблему его верховной власти, знаменитую булаву, полковники заявили: «Мы поднимемся как один человек на защиту наших вольностей». Но под влиянием православного духовенства и низших классов населения, опасавшихся и возвращения католического господства, и образования из казацких старшин новой аристократии, образовалась партия, основное стремление которой может быть выражено словами священника Максима Филимонова: «Мы желаем единого Бога на небе и единого царя на земле» [10]. Ничего нет удивительного, что столкновение между теми, кто желал сохранить политическую автономию с помощью возвращения под власть поляков, и теми, кто всему предпочитал недавно заключенный союз с империей православного царя, — что это столкновение окончилось в пользу последних.

Таким образом, Малороссия не пошла на предприятие Выговского, стремившегося возобновить старую зависимость от польской короны, и осталась под московским господством. Но это не мешало ей преследовать с большим или меньшим успехом прежние стремления к сохранению остатков былой независимости, пока последней не был положен конец после известного восстания Мазепы в царствование Петра Великого. Следуя старой казацкой политике — искать у шведов, как и у татар, защиты от притеснений своего законного государя — польского ли короля или московского царя, Мазепа попытался вернуть своей стране политическую независимость с помощью тесного союза с Карлом XII. Полтавская битва положила конец и шведскому преобладанию на северо-западе Европы, и политическим мечтам Малороссии. Сменилось несколько поколений, и от права казаков избирать себе гетмана не осталось ничего. Хотя Петр i и не вымещал на них вины Мазепы и за несколько месяцев до знаменитой битвы казаками был избран новый гетман, Скоропадский, но дальнейшие выборы были признаны опасными. Разумовский, известный фаворит Елизаветы, был уже гетманом по назначению, а при Екатерине II составлявшие Малороссию области были организованы в социально-политическом отношении совершенно так же, как и остальные русские губернии. Единственным остатком старинных законов и привилегий являются — в области гражданского права — особые законы о праве наследования для дочерей и вдов в трех губерниях — Киевской, Полтавской и Черниговской. В силу гражданского уложения местные обычаи этих губерний имеют во время процесса преимущество перед общим законодательством страны.

Та же участь постигла политические права и привилегии, некогда дарованные императором Александром i Царству Польскому, созданному Венским конгрессом из великого герцогства Варшавского. Мы не станем разбирать здесь вопрос об единственном в своем роде политическом преступлении, совершенном в конце XVIII века тремя соседними государствами над слабой и беззащитной Польской Республикой — Речью Посполитой. Претензии Екатерины II возвратить России некогда принадлежавшие ей провинции имеют не большую ценность, чем циничное заявление князя Бисмарка по поводу присоединения Эльзас-Лотарингии: «Нам нужно воевать с Людовиком XIV». Некогда эта страна, известная под названием «Западный край», действительно находилась под властью выборных русских князей из Рюриковой династии. Но после татарского нашествия значительная часть русского населения бежала на северо-запад, и малонаселенная страна стала вскоре добычей литовской династии Гедемина. По соединении Литвы с Польшей старые русские провинции вошли в последнюю в качестве составной ее части и оставались таковыми вплоть до первого раздела Польши в 1772 году. Пока все внимание западных держав было занято французской революцией, Пруссия, Австрия и Россия спокойно произвели два последовательных раздела территории этого свободного государства и окончательно его уничтожили.

Но насколько такой акт казался несправедливым в глазах тех, кому он должен был приносить выгоду, ясно видно из той решительной позиции, которую с самого начала своего царствования занял в польском вопросе внук Екатерины II, Александр I. Как передает в своих записках одно из наиболее приближенных к нему лиц граф Адам Чарторыйский, молодой император считал раздел Польши противным всем понятиям о справедливости и международному праву и решил признать за нею, если не политическую независимость, то, по крайней мере, право на либеральное и представительное правление. После падения Наполеона Александр I получил возможность сдержать данное Чарторыйскому и его сторонникам обещание и восстановить хотя бы часть прежней Польской Республики под именем царства. С этой целью ему предстояло отобрать у саксонского герцога часть польских провинций, уступленных ему Наполеоном. Такое его намерение встретило решительную оппозицию со стороны Меттерниха, всемогущего члена Венского конгресса, руководившего европейской дипломатией. Неожиданное возвращение Наполеона с острова Эльбы помогло успешному окончанию дебатов по этому, как и по многим другим вопросам. Какова была ближайшая цель Александра в создании этого нового Польского королевства — видно из следующего письма, написанного им в мае 1815 года президенту польского сената, графу Островскому: «Если высшие интересы всеобщего мира помешали объединению всех поляков под одним скипетром, я постарался, по крайней мере, смягчить, насколько возможно, горечь их разделения и признать за ними повсюду их национальные права». В манифесте к жителям новообразованного царства Александр I давал им конституцию, систему местного самоуправления, свободу печати и право иметь особую армию. Торжественное восстановление Польского королевства происходило в Варшаве 21 июня. В католическом соборе в присутствии властей был прочитан текст новой конституции; Государственный совет, сенат, высшие должностные лица и население присягнули на верность Александру как польскому царю и конституции. Что касается последней, то окончательный текст ее должен был быть составлен комитетом из польских сановников, под председательством графа Островского. Пришедшей его приветствовать в Париже польской депутации Александр сказал: «Передайте польской нации от моего имени, что я хочу возродить ее. Объединяя поляков с народом того же славянского происхождения, я обеспечиваю на долгие времена их благосостояние и мирное существование».

Как известно, Александр не думал ограничиться в своих конституционных реформах одной Польшей. Он ясно выразил свои желания во французской речи, произнесенной им 27 марта 1818 года по случаю открытия первого польского парламента. Приглашая собрание доказать, что свободные учреждения не следует смешивать с разрушительными учениями, он выразил уверенность в возможности распространить благотворное влияние этих учреждений на все страны, волею Провидения порученные его заботам. Быстрое торжество политической реакции во всех европейских странах и, в частности, в России помешало исполнению его желаний, но польская конституция сохранилась, и заседания варшавского парламента пользовались полной свободой обсуждения.

Два восстания — в 1830 и в 1863 году были сочтены русскими монархами совершенно освобождающими их от всех прежних обязательств по отношению к польской нации и поставили поляков в положение неблагонадежных подданных; они были лишены возможности увеличивать свое материальное благосостояние приобретением новых земель и расширять свои духовные богатства свободным исповедованием национальной религии и употреблением национального языка. Странно сказать: движение, по отношению к которому большинство населения осталось, если не индифферентно, то, по крайней мере, нейтрально, становится отправным пунктом политики третирования всей польской нации целиком в качестве врага, постоянно требующего для своего обуздания предупредительных мер и строжайшего контроля. Чтобы разделить эту нацию на две неравные партии, партию высших сословий и партию крестьян, правительство прибегло к самому лукавому маккиавелизму. Приняв сторону последних при разрешении вопроса об освобождении крепостных в Польше и проведя это освобождение на более широких основаниях и с большими преимуществами для низшего слоя населения, императорское правительство сумело создать себе из него верного союзника для преследования своей антинациональной политики, пока применение того же самого маккиавелизма в вопросах о религиозных верованиях и народном образовании не превратило этих новых союзников во врагов и не восстановило старого союза всех классов Польши, внушив всеобщую ненависть к русскому управлению.

Едва ли можно порицать таких людей, как Николай Милютин, которые воспользовались воинственными планами русского правительства по отношению к польской знати, чтобы обеспечить лучшую участь польским крестьянам. В конце концов, эти люди лишь применили к Польше ту систему эмансипации, которую они сначала выработали, надеясь применить ее в России. Однако в последней она была принята с многочисленными частичными поправками в пользу дворянства, тогда как в Польше, благодаря нерасположению правительства к высшему сословию, она не встретила никаких возражений. По этой именно причине польским крестьянам было предоставлено преимущество сохранить в своем владении всю ту землю, которую они обрабатывали ранее будучи крепостными. Равным образом им дано было право пользования общинными землями, пастбищами и лесами. Бывшие крепостные были освобождены от всяких частных платежей своим господам, так как всю заботу о вознаграждении дворянства за понесенные им материальные убытки правительство взяло на себя. Таким образом, польский крестьянин не вынужден был удовлетвориться небольшими клочками земли, с помощью которых русскому дворянину удалось избавиться от всяких более серьезных посягательств на его материальные интересы. Он не был, подобно русскому крестьянину, лишен права общинного владения пастбищами и лесами. А так как в Польше не существовало сельских общин, то освобожденные крепостные стали вскоре полными собственниками отмежеванной им земли. С другой стороны, крупные землевладельцы вынуждены были согласиться на признание за крестьянами сервитутных прав на их помещичьи земли со всеми невыгодами подобной системы с точки зрения рационального хозяйства. Неудивительно поэтому, что они всегда восставали и восстают еще и до сих пор против указанной системы, с помощью которой был разрешен в России жгучий вопрос об определении взаимных отношений между бывшим господином и его бывшим крепостным. Тем не менее вопрос решен, по-видимому, бесповоротно как для тех, кто от этого выигрывает, так и для тех, кто теряет. Возникли новые поводы для жалоб, оставившие далеко позади себя вопрос о якобы грабеже, которому подверглось польское дворянство в 1864 году.

Желая ослабить польский элемент в землевладении и земельной аренде и усилить русский элемент, правительство приняло в 1865 году следующую меру: лицам польского происхождения было запрещено приобретать новые земли в так называемом Западном крае, центром которого является город Вильна и который сыграл такую активную роль в восстании 1863 года. Что же следовало понимать под термином польское происхождение? В течение долгого времени правительство считало обыкновенно отличительным признаком одну национальность, а не религию, но уже в 1869 и 1870 годах генерал-губернаторы этого края отказали в праве приобретения земель лютеранам, женатым на католичках, на том основании, что по смерти родителей имение может перейти к их детям католического исповедания[11]. Если же эта самая мера не применена к русским, женатым на польках, то причина этого заключается в том, что по закону дети обязательно становятся православными, если один из родителей принадлежит к этому исповеданию.

В течение долгого времени мера, принятая против расширения польского землевладения, ограничивалась исключительно сельскими имениями и лицами, принадлежавшими к дворянству и среднему классу; но вскоре это запрещение было распространено на городскую собственность и на крестьян, желавших приобрести участок земли размером больше того, какой они могли обрабатывать собственным трудом без посторонней помощи. В 1884 году новым законом было объявлено, что на сельское имущество лиц польского происхождения не может быть заключена никакая ипотека. В то же время эти лица были изъяты из числа тех, кто мог снимать в аренду земли вблизи городов и местечек, безразлично частные или государственные. Нечего удивляться, что вскоре одержала верх практика не заключать никаких земельных договоров без письменного разрешения генерал-губернатора — практика, признанная законной постановлением Комитета министров от 1 ноября 1886 года. С этого времени генерал-губернаторы самым фантастическим образом толковали естественное право приобретения земель сообразно со своими действительными или предполагаемыми нуждами. Они объявили, например, что крестьянин-католик не может приобрести более шестидесяти десятин земли и то лишь в том случае, если он отвечает следующим условиям: он должен быть крестьянского происхождения, жить жизнью крестьянина, употреблять постоянно русский язык, не владеть никакой другой землей и быть в состоянии обрабатывать ее собственным трудом без помощи наемных рабочих. Богатая изобретательность высших чиновников, внезапно возведенных в сан законодателей, блещет равным блеском в предписаниях следующего рода: в силу циркуляра от 19 мая 1887 года, посланного виленским генерал-губернатором подчиненному ему губернатору, крестьяне, состоявшие членами приходского братства и действовавшие в качестве посредников между приходским священником и населением, не могли быть допущены к приобретению новых земель. Что же касается тех из них, кто принял православие, то простой факт неаккуратного посещения церкви, факт, единственным судьей которого является приходской священник, признавался достаточным, чтобы лишить их такого разрешения. Несколько меньшие, хотя и не последние, проявления этого же административного произвола мы находим в двух актах 1891 и 1892 годов., которыми виленский генерал-губернатор вопреки всем законам запретил прибывшим из Польши крестьянам-католикам приобретать земли в Западном крае. Это же правило было применено и к крестьянам двух приходов Гродненской губернии — Следзяново и Граново за оказанное некоторыми из них сопротивление уничтожению их приходской церкви — и это в конце XIX века!

В то же время мы с радостью упомянем о том, что недавно принятыми мерами было отменено другое непостижимое правило, в силу которого через тридцать лет после восстания крупные польские землевладельцы должны были еще вносить в казну десятую часть своих доходов в виде штрафа за их действительное или предполагаемое участие в повстанческом движении. Чтобы найти нечто подобное этой мере в летописях прошлого, нужно вернуться к генерал-майорам Кромвеля, требовавшим такого же штрафа с роялистов. Хотя эта мера была распространена, по крайней мере вначале, на всех землевладельцев без различия национальности и вероисповедания и считалась чем-то вроде сбора на расходы по поддержанию порядка, однако для русских и немецких собственников этот штраф обыкновенно уменьшался наполовину, и разницу уплачивали польские собственники. Вначале эти правила считались временными; они стали постоянными в 1870 году, когда начали освобождать от всяких платежей земли, перешедшие в собственность русских. Эта система вышла из употребления лишь в царствование Николая II.

Переходя к результатам этой аграрной политики, мы прежде всего отметим, что она лишила русское правительство симпатий того класса, на котором оно рассчитывало основать свое будущее господство в Польше — класса крестьян. Тридцать лет, протекшие со времени их освобождения, создали среди них новую нужду в земле, нужду, которую польские землевладельцы охотно бы удовлетворили путем продажи или сдачи в аренду, если бы этому не препятствовали закон и административные предписания. Ожидавшееся увеличение числа русских собственников не осуществилось, по крайней мере в крупных размерах. Недостаток в капиталах, возможность получения таких же и даже больших барышей с имений, купленных в центральных, южных и восточных губерниях России, не говоря уже о промышленности и торговле, и трудность устоять перед общественным остракизмом, которому каждый русский пришелец рискует подвергнуться со стороны польских собственников, оказали свое действие: лучшие представители русского общества воздерживаются от приобретения земель в Западном крае. И поступая таким образом, они следуют примеру бывшего канцлера Александра II князя Горчакова, который отказался от вознаграждения за оказанные им во время польского восстания дипломатические услуги пожалованием земель, полученных путем конфискации. Поэтому неудивительно, что при таких условиях главную массу новых приобретателей земель составляют русские чиновники, служащие в Польше или в Западном крае. Число таких чиновников здесь гораздо больше, чем даже в чисто русских губерниях, благодаря полному отсутствию какого бы то ни было губернского, уездного и городского самоуправления. Дворянство Привислянского края — так называется теперь Западный край и Царство Польское не имеет даже права избирать своих предводителей, и последние назначаются правительством, как и прочие чиновники, получают определенное жалованье. Но одного того факта, что лица, соглашающиеся служить в этой завоеванной стране, привлечены туда благодаря некоторым денежным преимуществам, каковы повышенное содержание или уменьшение числа лет службы, дающих право на пенсию, одного этого факта достаточно, чтобы показать, что в данном случае Россия не имеет дела с классом капиталистов, всегда готовых увеличить размеры своих земельных владений. И таким образом, ослабив рвение и преданность в своих естественных союзниках-крестьянах, Россия не сумела добиться действительной русификации страны, подобной германизации Познанской провинции по плану, рекомендованному Бисмарком. Последнее, впрочем, еще не вполне достигнуто прусским юнкерством, хотя оно и составляет значительно более богатый класс, нежели тот, от которого ожидалась подобная же услуга в пользу России.

Но кроме этих тщетных усилий создать и укрепить благоприятный для себя элемент, Россия добивалась той же химерической цели с помощью драконовских законов против польского языка и польской религии — католицизма. Этим она вступила в прямой конфликт с интимными чувствами народа и отреклась от принципов свободы со всеми, ею же первой провозглашенных в законодательстве и, в частности, в обещаниях, данных жителям завоеванных областей в конце XVIII и начале XIX столетий. И в самом деле — католическая религия не пользуется одинаковым покровительством закона в большей части коренных русских губерний и в губерниях польских. Мы уже указывали на это обстоятельство; поэтому нам достаточно будет лишь вкратце отметить здесь разницу между положением католиков в Польше и в Западной области и положением, в котором находятся их собратья в других частях империи. С целью воспрепятствования распространению католичества русские власти запретили всякие религиозные процессии с крестом во главе. Подобные шествия допускаются лишь в самой церкви или, по крайней мере, внутри церковной ограды. Эта мера была принята в 1867 году и находится в силе до настоящего времени, несмотря на оппозицию некоторых более умеренных генерал-губернаторов, как, например, Альбединского. Число праздников, во время которых такие религиозные процессии могут иметь место, ограничено строгим предписанием; и весьма часто запрещение совершенно не соответствует велениям католической церкви. Такому же мелочному ограничению подвергнуто и право воздвигать на больших дорогах поминальные кресты — из опасения, чтобы эти кресты не связывались как-нибудь с теми или другими политическими событиями.

Перейдем теперь к положению католического духовенства в польских губерниях. Прежде всего следует обратить внимание на то обстоятельство, что вопреки церковным канонам поступление молодых людей в католические семинарии утверждается не епископом, а губернатором, который, во всяком случае, имеет право воспрепятствовать такому поступлению, если, по его мнению, оно не согласно закону. Католические епископы назначаются государем по предварительному соглашению с папой, но они не могут отправлять одну из своих прямых функций — объезд их округа без предварительного разрешения губернатора. Когда, однажды, виленский епископ Гриневский позволил себе ответить, что он может подчиняться лишь тем распоряжениям правительства, которые не противоречат правилам католической церкви, министр внутренних дел граф Дмитрий Толстой счел нужным обратить внимание епископа на то, что в России могут исполняться только те предписания католической церкви, которые не противоречат законам Российской империи — великолепный ответ, чрезвычайно похожий на тот, который получил знаменитый однофамилец министра от одного русского гвардейца, бившего какого-то нищего за то, что он просил подаяния. «Читал ли ты Евангелие?» — спросил его автор «Воскресения». — «А ты, знаешь ли ты устав военной службы?» — ответил солдат.

Русский полицейский устав ставится на одну доску с канонами католической или какой бы то ни было другой церкви и даже имеет перед ними преимущество: такова точка зрения русских чиновников всех рангов на свободу совести и на взаимные отношения власти духовной и светской. Ничего нет удивительного, что генерал-губернаторы обнаруживают такую же бесцеремонность по отношению к приходским священникам при исполнении последними своих официальных обязанностей. Вот, например, содержание одного документа, относящегося к 1881 году; это официальный перечень различных проступков, которые может совершить приходской священник и за которые по постановлению виленского генерал-губернатора графа Тотлебена полагается штраф: 1) поездка в соседний приход для совершения церковной службы без предварительного разрешения гражданских властей; 2) произнесение проповеди собственного сочинения, не получившей разрешения цензора; 3) сбор денег среди прихожан на неизвестные местным властям или неразрешенные ими цели; 4) несообщение прихожанам в надлежащее время дня годовщины рождения государя и других членов Императорского дома или каких-либо других официальных праздников; неотправление в такие дни церковной службы или совершение обедни в слишком ранний час; 5) совершение религиозных процессий вне церковной ограды или в дни, не обозначенные в официальном списке. За подобные якобы проступки приходские священники подвергаются штрафу в сумме от трех до четырехсот рублей.

Если принять во внимание, что эти штрафы обыкновенно выплачиваются путем подписки среди прихожан, то будет понятно, в какой степени увеличивают они ту антипатию, которую польские крестьяне питают к своим «благодетелям». Такое же действие производит строгое соблюдение правила, в силу которого все ученики, даже католического исповедания, обязаны присутствовать на церковных службах в дни официальных праздников. По церковным же католическим правилам присутствие на церковной службе схизматиков считается грехом. И таким образом, одиннадцати-двенадцатилетнее дитя попадает в альтернативу — или быть уволенным из школы за неподчинение официальным требованиям, или получить выговор от своих родителей и духовника.

Чтобы не останавливаться дальше на бесконечном перечне этих глупых и тиранических предписаний, достаточно будет указать на тот факт, что попечители учебных округов, желая проявить свое усердие в деле обращения польского юношества в православное и русское, воспользовались циркуляром министра народного просвещения от 1879 года и совсем почти исключили духовенство из числа преподавателей катехизиса в средних школах. Недавние статистические исследования показывают, что в 1892 году из двух тысяч восьмисот шестидесяти трех существовавших в Царстве Польском средних школ только в ста пятидесяти четырех катехизис преподавали лица духовного звания. Это раннее освобождение молодых умов от всякого религиозного контроля в значительной мере объясняет, не говоря уже о других результатах, быстрые успехи социалистической пропаганды. Несомненно, что в Польше эта пропаганда имела больший успех, чем в какой-либо другой части империи. Этому содействовали многие причины: быстрое развитие промышленности; значительное число немецких рабочих, членов социал-демократической партии в лодзинских и сосновицких промышленных предприятиях; наконец — и это не наименее важная причина — ослабление естественного противодействия, которое встречала теория классовой борьбы в учении церкви о подчинении властям. Грядущая социальная революция сделала значительные завоевания в умах польских рабочих, но кто решится утверждать, что это выгодно для русского господства?

Не более действительными в этих попытках обрусения Польши оказались и меры, направленные к искоренению польского языка и к замене его русским. Не только все науки в Варшавском университете, в гимназиях и в других средних школах должны были преподаваться на русском языке (исключение делалось только для катехизиса), но обязательность последнего была так же точно распространена и на низшие школы, клубы, общественные собрания, театры, магазины (все торговые объявления) и, особенно, на всякую официальную переписку. Большая часть этих мер была принята генерал-губернаторами в 1866 и 1868 годах и явилась источником курьезнейших фактов: много лиц было присуждено к штрафу за то, что сказали по-польски какому-нибудь окружному казначею фразу вроде: «Я дам вам два рубля мелкой монетой». Однако эти предписания были подтверждены и впоследствии, а именно в 1881 и 1893 годах. Приведем один из сотни примеров этого рода: знаменитая примадонна Зембрих была присуждена к штрафу в сто рублей только за то, что на одном концерте спела польскую песню без предварительного разрешения.

Вот каковы польские priVIlegia odiosa, ненавистные как и самому непосредственно заинтересованному польскому народу, так и русским патриотам, с отчаянием спрашивающим себя: чем станет союз славян, если главная ветвь его будет третироваться таким чудовищно бессмысленным образом? И это происходит в то время, когда безостановочное движение немцев на восток путем так называемого мирного завоевания представляет серьезную опасность для славянского будущего; когда всемогущие экономические интересы и, именно, возможность для поляков продавать свои товары на всем обширном пространстве Российской империи благоприятствуют доброму согласию между поляками и русскими. И в это-то время Россия делает все, чтобы убедить своих соплеменников, что даже под управлением немцев, как, например, Австрии, их религиозные и национальные интересы имеют больше шансов на защиту, чем под ее собственным господством. Сравните положение Галиции, где поляки имеют университеты, средние и низшие польские школы и где они пользуются не только местным самоуправлением, но даже правом обсуждения общих интересов Цислейтании и участием в назначении федерального министерства и представительства, сравните, говорю я, это положение с теми условиями, в какие поставило поляков родственное им по племени правительство в России и в Западной области. Путем такого сравнения мы легко поймем, почему со стороны славян нельзя ожидать движения, подобного тому, которое создало федерацию из немецких королевств и республик, пока политика подозрения и постоянных репрессий не сменится политикой доброго согласия, основанной на взаимном признании прав на личное и на национальное существование. Если бы Польша была объединена с Россией одной общей династией, но имела бы свое собственное местное и центральное самоуправление, то могущество империи не только не уменьшилось бы от этого, но даже в значительной степени усилилось бы, не говоря уже о том, что все славянские народы стали бы прибегать к покровительству России и к ее политическому руководству.


Глава XI
Положение Финляндии в Российской империи

В предыдущей главе мы познакомились с тем особым положением, в какое были поставлены Польша и польские губернии вследствие двух восстаний и опасения нового восстания. Если оставить в стороне эти причины, то мы не увидим никакой существенной разницы между политическим, по крайней мере, положением Царства Польского в том виде, как оно было создано или, вернее, восстановлено в более узких границах Александром i, и положением великого Княжества Финляндского, которое было призвано к национальному существованию территориальными и конституционными уступками, сделанными в его пользу тем же монархом. Эта точка зрения обыкновенно встречает себе противников в лице финских и французских юристов; однако сущность их аргументации трудно уловить, если только в этих ученых не говорит опасение, как бы такое сравнение не дало возможности предсказать грядущую судьбу финляндской автономии. В Германии светило по государственному праву Борнгак (Bornhak) высказывается в пользу взглядов автора. Он придает одинаковое значение связи между Россией и Финляндией и Россией и Польшей, рассматривая ту и другую унии, как виды неполного присоединения. Это удачно подобранный термин, посколько он показывает невозможность отожествлять отношение к империи Польши и Финляндии, по крайней мере в царствование Александра I, с отношением к ней какой-нибудь области или какого-либо совершенно независимого государства, объединенного с Россией личной или даже реальной униею. Уже тот факт, что до присоединения к России Финляндия не существовала как национально-политическая единица, не дает нам права говорить о вступлении ее в политический союз с империей в том смысле, в каком Бавария или Вюртемберг вступили в 1871 году в союз с другими германскими государствами; и в том также смысле, в каком Венгрия или Норвегия вошли в унию — первая с Австрией, а вторая — со Швецией. Но, конечно, из того факта, что эта уния не имеет соответствующего ей образца в существующей классификации различных видов ограниченного суверенитета и политической зависимости одного государства от другого, из этого факта вовсе не следует, будто чьи-либо права должны быть принесены в жертву; он лишь доказывает неполноту существующей ныне классификации и, в частности, невозможность подвести все случаи уний под унию личную или реальную с их подразделениями на конфедерации (союзы государств) и федеративные унии (союзные государства). Кроме Финляндии, и другие государства, как, например, Болгария, представляют в политических условиях своего существования такие особенности, которые не позволяют отождествлять их с кантонами Швейцарии или с отдельными штатами Американского союза. Из этого, однако, не следует, будто Болгарию нельзя считать ни отдельной провинцией, ни независимым государством.

При определении отношений России к Финляндии не может быть и речи о протекторате. Этот чрезвычайно неопределенный термин может быть применен лишь к таким весьма неточно установленным отношениям, какие существуют между европейским государством и какой-нибудь азиатской или африканской колонией, более или менее полно покорившейся, которая лишена права располагать собой посредством международных договоров и над внутренним управлением которой установлен известный контроль. Таково именно положение Туниса по отношению к Франции и Бухары по отношению к России. Особенность в положении Финляндии, равно как и Польши, заключается в том, что национально-политическое существование обеих является делом государя завоевавшей их страны. Обе они получили свою ограниченную власть из рук этого государя, признавшего за ними те исторические права и привилегии, которыми они пользовались при прежнем режиме — в Польше — республиканском и в Швеции — монархическом. Обе они были объявлены неразрывно связанными с Российской империей, так что ни перемена династии, ни изменение политического режима в России не могут поставить под вопрос продолжение этой унии. Обе они потеряли право вести отдельную от России иностранную политику и сохранили свое собственное законодательство, собственное министерство, собственный суд и армию. Из сказанного видно, как полна здесь аналогия и насколько трудно говорить о связи между Финляндией и Россией, как о чем-то по характеру своему совершенно отличном от тех условий, на которых после Венского конгресса была введена в состав империи Польша.

Сходство в политических условиях обеих стран никоим образом, однако, не дает нам права утверждать, будто в случае упорного недовольства в Финляндии последняя должна быть сведена на положение простой русской губернии, каковая участь постигла восставшую Польшу. Далекий от подобной мысли автор полагает, что восстание, всегда являющееся делом меньшинства, ни в коем случае не может служить для правительства основанием для отнятия политических вольностей. Пользование ими может быть на время приостановлено, но ни под каким предлогом не уничтожено.

После этого краткого введения познакомимся с историей неполного присоединения Финляндии к Российской империи и, в самых общих чертах, с настоящим устройством Великого княжества и постараемся, таким образом, выяснить, поскольку возможно, причину тех враждебных чувств, которые финны питают к русскому правительству. Финские научные авторитеты — и никто более, как профессор Гельсингфорского университета Даниэльсон, исправляя многочисленные ошибки русских авторов, а именно, г. Ордина, превосходно установили, по крайней мере по мнению автора, тот факт, что основные принципы, на которых были построены взаимные отношения Финляндии и России, следует искать не в Фридрихсгамском мирном договоре, а в решениях, принятых несколько ранее, при созыве сейма в Борго. Мысль создать из Финляндии независимое государство — одно из тех государств-буферов, которые подобно Бельгии или Швейцарии мешают, увы, более в теории, чем на практике — непосредственным столкновениям более важных политических тел, эту мысль, говорю я, лелеяли в России еще со времен Петровских завоеваний на берегах Ботнического и Финского заливов. Чтобы обеспечить Петербург от возможности шведского вторжения, Петр и его ближайшие преемники удержали в руках России южную часть Кексгольмской губернии и город Выборг. Это завоевание привело русских к тесным сношениям с финляндцами и позволило петербургскому правительству, если не создать, то, по крайней мере, поддерживать род агитации в пользу автономии.

Воспользовавшись новой войной со Швецией, императрица Елизавета обнародовала в 1742 году манифест, в котором объявляла себя готовой признать за Финляндией независимость. Финляндцы должны были в течение войны присягнуть Елизавете на верность, но по Аббоскому миру в 1743 году России удалось удержать за собой лишь остаток Карелии, из которой была образована Выборгская губерния. С этого момента в Финляндии нарождается партия, склонная к восстановлению старых границ с переменой государя.

По плану этой партии Финляндия должна была стать государством либо совершенно, либо полунезависимым от России. В пользу первой части этой альтернативы одним финским патриотом Спренгтпортеном была написана и представлена Екатерине II докладная записка; императрица одобрила ее, собственноручно написав одну фразу, которая показывала, что независимость Финляндии она считает выгодной для России. В 1788 году обнародован был манифест, в котором Екатерина II обещала финляндцам признать за ними автономию и приглашала их созвать сейм для ее объявления. Нет ничего удивительного, что Александр I, неизменно заявлявший о своей готовности продолжать политику бабушки, усвоил себе тот же взгляд на необходимость создания нового национального государства — Финляндии для воспрепятствования будущим конфликтам со Швецией. В 1808 году генерал Кутузов имел несколько свиданий с Спренгтпортеном и получил от него докладную записку, приглашавшую императора высказаться за независимость Финляндии и возвратить последней Выборгскую губернию. Как мы это увидим, оба совета были выполнены императором в 1811 году. Но уже в 1808 году главнокомандующий русской армией в Финляндии Буксгевден обнародовал манифест, выражавший те же взгляды, какие были сформулированы и Спренгтпортеном. На некоторое время и как результат крупных военных успехов идея финляндской автономии сменилась в уме Александра мыслью о простом присоединении с предоставлением затем некоторых привилегий. Но новые неудачи открыли вскоре глаза императору на всю выгодность для него плана Спренгтпортена, и в манифесте от июня 1808 года Александр обещал финскому народу, что его старинные законы будут в точности или, как он выразился, полностью сохранены. 30 ноября того же года он принял финскую депутацию, от имени которой Маннергейм сказал царю, что финляндский народ — народ свободный, подчиняющийся своим собственным законам, и что он верит обещанию государя уважать его религию, права и вольности. На ходатайство Маннергейма о разрешении созвать общее собрание представителей страны был дан 7 января 1809 года благоприятный ответ. Таким образом, через две недели Александр, в первый раз титулуясь не только императором и самодержцем всероссийским, но и великим князем Финляндским, созвал в Борго финляндский сейм. Сперанский, ближе всех стоявший к царю и пользовавшийся в то время полным его доверием, поручил финляндцу Ребгендеру выработать план этого созыва сообразно со старинными шведо-финскими законами.

27 марта 1809 года император лично отправился в Борго, где подписал следующий акт: «Волею Всевышнего получив во владение Великое княжество Финляндское, Мы желаем настоящим подтвердить и закрепить религию, основные законы княжества и права и привилегии, которыми, согласно с конституциями, пользовались каждое сословие в отдельности и все жители в общем, великие и малые. Мы обещаем сохранить эти преимущества и законы в полной силе без всяких изменений». Конституции, о которых упоминает император, относятся к 1772 и 1789 годам. Обе они даны были Швеции, а значит и Финляндии как входившей в состав Швеции. Конституция 1772 года восстановила права сейма в том их виде, в каком они были утверждены в 1723 году, и права короля. Тридцать девятый параграф этого документа, называемый regerings form, объявлял, что сословия королевства не могли изменить основные законы без согласия короля, а сороковой — что король не мог ни издать новый закон, ни отменить старый без согласия сословий (штатов). Конституция 1789 года усилила право короля, отдав в его руки направление иностранной политики и законодательную инициативу. Штаты сохранили, однако же, свое право обсуждения бюджета и всех судебных реформ. Оба эти акта объявлены были сеймом основными, ненарушимыми и неизменными. И именно эти конституции, а не свод гражданских законов 1734 года думал подтвердить Александр, хотя некоторые русские авторы и пытаются доказать противное, основывая свои заключения на столь смешных данных, как, например, следующее: русский текст акта употребляет слова «коренные законы» вместо «основные законы». Однако изучением современных юридических актов легко было установлено, что оба термина имели одно и то же значение. Но как бы то ни было, намерение императора сохранить не только гражданские, но и политические учреждения Финляндии ясно видно из следующих слов его, произнесенных при открытии сейма в Борго: «Я обещал сохранить ваши конституции и основные законы; настоящее ваше собрание является гарантией моего обещания; это собрание есть поворотный пункт в вашем политическом существовании, ибо ему предназначено закрепить те узы, которые связывают вас с новым порядком вещей, и права, предоставленные мне военной удачей, дополнить правами, более дорогими моему сердцу и более соответствующими моим принципам, правами, рождающимися из чувства любви и преданности». Сверх того, в этой же самой речи император говорит о финляндском отечестве, о финском народе, о населении Великого княжества, стоящих отныне в ряду народов, управляющихся своими собственными законами.

Если же Россия есть и была уже самодержавной во время составления актов и произнесения слов, только что нами упомянутых, если вся верховная власть в государстве целиком находилась и находится до сих пор в руках императора, то не вполне понятно, почему не связывают эти торжественные заявления и почему бы они требовали нового подтверждения в мирном договоре, как фридрихсгамский, которому надлежало лишь урегулировать взаимные отношения воюющих сторон, России и Швеции. Правда, шведское правительство обратило внимание правительства Александра на необходимость ввести в договор параграф в пользу сохранения в Финляндии свободы совести и старых законов и привилегий; но просьба эта была отклонена на том лишь, по-видимому, основании, на которое ссылался русский уполномоченный, что его величество завоевал себе любовь финляндцев и был признан ими верховным государем еще до заключения мирного договора и что в качестве их государя Его Величество открыл собрание сословий Великого княжества.

Вот каково происхождение неполного присоединения Финляндии к Российской империи. Посмотрим теперь, какова была судьба свободных представительных учреждений, дарованных императором его новым подданным. Период, следовавший за присоединением Финляндии, не был благоприятным для автономных учреждений. Война за национальное существование России, веденная против Наполеона, до такой степени поглощала все материальные и духовные силы империи, что не оставалось времени для созыва представительных собраний. Затем наступила эпоха Священного союза с его серией конгрессов, собиравшихся не столько для обеспечения международного мира, сколько для подавления свободной мысли и всякого рода либеральных движений. И Александр, неоднократно посвящавший не только своих советников и министров, но даже и иностранных посетителей, как госпожу де Сталь (de Stael), в свой план конституционного устройства России, отложил исполнение этого плана на неопределенный срок.

В последние годы своего царствования, зная о различных заговорах его собственных чиновников в целях достижения политических реформ, он горько жаловался своим приближенным, что революционеры, стремясь к осуществлению его собственных идей, поставили его в полную невозможность преследовать их со всею строгостью. Но он был далек от того, чтобы взять на себя инициативу в реформах, ставших необходимыми. Боясь вызвать еще большее возбуждение, он не созывал даже новых сеймов ни в Польше, ни в Финляндии — право, предоставленное по финляндской конституции одному лишь императору. Самодержавный Николай I, подавив восстание 1825 года, воздержался от всякого нового созыва финляндских представителей. Таким образом, сейм не имел случая заседать; но так как никакая политическая свобода не может быть уничтожена потому лишь, что вышла из употребления, то из указанных фактов нельзя сделать вывод, будто финляндская конституция перестала существовать. Поэтому нет ничего удивительного, что по восшествии на престол Александр II издал манифест, в котором выражал желание, чтобы его финляндские подданные пользовались всеми правами и привилегиями, предоставленными им основными законами и особыми статутами. Два года спустя в 1859 году финляндскому сенату предложено было составить список вопросов, требовавших немедленного разрешения их сословиями; этот список был представлен императору в 1861 году и в следующем манифесте Александр II возобновил свое обещание созвать сейм, как только обстоятельства позволят. Этот созыв имел, наконец, место в 1863 г.

Во французской речи, произнесенной императором по случаю открытия Гельсингфорского сейма, Его Величество сделал, между прочим, следующее заявление: «Вам предстоит высказаться о необходимости и размерах предлагаемых мною налогов. Так как некоторые из основных законов не отвечают нуждам, которые проявились со времени присоединения Великого княжества, то я намерен поручить кому-либо выработку нового закона в истолкование и дополнение законов основных. Новый сейм, который будет созван через три года, займется рассмотрением этого проекта. Далее, оставляя совершенно неприкосновенным принцип конституционной монархии, который соответствует нравам и обычаям этого народа и которым проникнуты все его законы и учреждения, я намерен расширить принадлежащее уже сейму право определения размеров и числа налогов и восстановить некогда принадлежавшее ему право инициативы» (очевидно, до шведской конституции 1789 года). Александр II оставлял за собою право инициативы лишь в вопросе об изменении основных законов и выразил надежду, что доброе согласие между ним и сеймом даст ему возможность созывать последний периодически. В 1869 году этот же император утвердил новое положение о сейме, выработанное назначенною народными представителями комиссией. В этом положении был провозглашен принцип периодического через каждые пять лет созыва сейма; никакой из основных законов не должен был быть отменен или изменен иначе, как с согласия всех сословий и по исключительной инициативе императора и великого князя.

Это положение было объявлено основным законом, и, утверждая его, император обещал пользоваться правом, предоставленным ему конституциями 1772 и 1789 годов. В царствование Александра II (в 1867 году) сейм равным образом участвовал в выработке нового закона об армии. Был принят принцип всеобщей воинской повинности, но на том условии, чтобы финляндцы служили лишь в пределах Финляндии и под командой финляндских офицеров. Правила эти признаны были составляющими основной закон и, следовательно, не подлежащими никаким изменениям иначе, как с согласия всех сословий и по инициативе императора.

Хотя в царствование его преемника Александра III начали ходить слухи о желании правительства положить конец финляндской автономии, однако мирное развитие учреждений этой страны шло обычным путем. Исполняя обещание, данное еще Александром II, новый император предоставил сейму в 1886 году право предложений по всем вопросам, кроме касавшихся основных законов, армии и флота и законодательства о печати. По этому поводу в высочайшем указе снова был упомянут старый принцип, в силу которого никакие изменения не допускаются в положении страны без согласия сейма.

Но, вопреки всем этим обещаниям, поведение высших сфер по отношению к Финляндии становилось все более и более подозрительным и вызывающим. Одно только назначение на пост генерал-губернатора Финляндии (то есть представителя царской власти в Великом княжестве) генерала Бобрикова, известного своей ненавистью ко всякого рода национальной независимости, ненавистью, проявленною им по отношению к немцам в течение его долгого пребывания в балтийских губерниях, — одно это назначение вызвало сильные опасения. Вскоре затем последовало новое назначение — смешанной комиссии, в которой русские чиновники были в большинстве и задачу которой составляла выработка проекта объединения почтового, финансового и таможенного управления в России и Финляндии. Нет ничего удивительного, что по открытии сейма председатели четырех сословий обратились к императору с протестом. Это заставило последнего объявить «дорогим сердцу Нашему» финляндским подданным, что он по-прежнему проникнут к ним чувством благосклонности и доверия и намерен сохранить права и привилегии, дарованные финляндцам русскими монархами.

Более серьезные затруднения возникли в течение настоящего царствования. Их источником явилось желание военного министра увеличить военные силы Великого княжества, ввести их в состав русской армии и заставить служить за пределами Великого княжества и под начальством русских офицеров. Генерал-губернатор Бобриков объявил сейму, созванному в чрезвычайную сессию, что военная реформа будет введена даже без согласия четырех сословий. Таким образом, проект нового закона был представлен не для обсуждения и принятия его сеймом, а исключительно для получения его мнения по данному вопросу. Это происходило в начале 1899 года. Несколько недель спустя был обнародован подписанный государем манифест, к которому были присоединены так называемые основные правила с обычной формулой: «Быть по сему». В манифесте было сказано, что Финляндия пользуется особыми исполнительными и судебными учреждениями, приспособленными к местным условиям, но что рядом с вопросами местного законодательства, возникающими из особого характера общественного строя Финляндии, имеются и другие вопросы, касающиеся политического управления страны, и что эти последние слишком тесно связаны с общими нуждами Российской империи, чтобы их можно было предоставить исключительному ведению учреждений Великого княжества. О способе разрешения таких дел точных правил в законах Финляндии нет; этот пробел вызывает крупные неудобства. «Чтобы избежать их, — продолжает император, — Мы сочли за благо дополнить существующее законодательство установлением постоянного порядка, в котором будут вырабатываться и обнародываться законы общего для всей империи интереса». Вследствие этого новые основные правила объявляют, что в таких вопросах сейм будет иметь лишь совещательный голос, решение же будет приниматься Государственным советом и императором.

Подобные правила являлись несомненным нововведением. Невозможно было сопоставить их с обещаниями, данными сейму тремя Александрами. Критикуя их, один из членов датского верховного суда Нигольм (Nyholm) вполне справедливо замечает, что относительно всех законов, применяемых в Финляндии, законодательная власть должна отправляться государем и сеймом; что конституция Великого княжества не говорит о законодательной власти Государственного совета; что введенные императором новые правила ограничивают права сейма, предоставляя ему лишь совещательный голос в вопросах общего интереса, и что подобное нововведение тем более опасно, что вопросы эти не перечислены и, таким образом, определение из всецело предоставляется монарху.

Газеты пространно оповещали мир о дальнейших событиях: как финляндский сенат, хотя и согласившийся большинством одного голоса на обнародование манифеста, единодушно высказался за торжественный протест против незаконности новых правил. Сейм последовал его примеру, и президенты различных сословий попросили у императора аудиенции для представления ему заявлений сейма. Но они не могли ее добиться. Пятьсот почетных граждан Финляндии доставили в Петербург петицию, покрытую пятьюстами двадцатью тремя тысячами подписей. Им приказано было уехать. Иностранные публицисты, государственные деятели и профессора университетов также подписали род протеста, и один из них, недавний министр юстиции Франции Трарье с таким же успехом добивался личного свидания с императором по этому поводу. До поры до времени Его Величество заявлял о том, насколько огорчает его предположение, будто он нарушил свое слово или что его личное вмешательство в определение того, какие вопросы представляют общий интерес, не было принято в Финляндии, как лучшая гарантия сохранения ее местного управления. Но эти платонические заявления произвели не большее действие, чем зажимание рта финляндской прессе. Хотя сейм и согласился увеличить численность войск с пяти до двенадцати тысяч человек и разрешить этим войскам в случае войны оставить страну, если защита княжества не требует их присутствия, но сословия всегда продолжали и продолжают протестовать против неконституционного характера мер, недавно принятых императорским правительством. На заседании сейма 13 января 1900 года глава дворян, так называемый предводитель земли, настаивал на том факте, что Финляндия не совершила никакого поступка, который бы позволил думать, что она потеряла свои права. Архиепископ поддерживал то положение, что внутренний мир невозможен, пока право не восторжествует над силой. Представитель горожан настаивал на чувстве законности, присущем финскому народу, который полагает, сказал он, что каждый — великий, как и малый — обязан склониться перед волею закона. И тальман, или оратор крестьян, осветил тот печальный факт, что чрезвычайное увеличение числа финляндских эмигрантов в Америку является прямым следствием несчастного положения страны.

Если мы спросим себя, какие цели может преследовать это несвоевременное посягательство на однажды уж признанные вольности, нам чрезвычайно трудно будет найти удовлетворительный ответ. Никакой политический заговор никогда даже и в мыслях не существовал у финляндцев; в стране не было никакого сепаратистского движения; лояльность финского народа и его преданность царствующей династии никогда и никем не подвергалась сомнению. Тринадцать лет тому назад во время своего продолжительного пребывания в Стокгольме, куда он был приглашен для чтения лекций, автор имел возможность встречаться с финляндцами, принадлежавшими к лучшему обществу; все они питали чувства симпатии к императорской фамилии и глубокую ненависть ко всем недовольным в России. Возникает вопрос: не пришли ли они к тому выводу, что мирному развитию их учреждений угрожает тот самый союз национализма с самодержавием, который считается величайшей преградой и на пути к свободе России? Возможно, что так неожиданно свалившееся на них бедствие открыло им глаза на необходимость лучшего знакомства с тем, что происходит в остальной части империи, и более разумного выбора себе союзников на будущее время. Автор желал бы видеть их вступившими на этот новый путь, но он не вполне уверен в этом ввиду значительной разницы между демократическими тенденциями русского общественного мнения и аристократической исключительностью финнов. И возможно, что этой тенденцией Финляндия обязана тому обстоятельству, что из всех европейских стран она одна удержала свою почти средневековую организацию сейма из четырех отличных одна от другой камер, из коих каждая состоит из представителей только одного сословия. Эта организация — шведского происхождения, но сама Швеция оставила ее в 1866 году. Что же касается Финляндии, то новым статутом 1869 года четыре сословия были удержаны. Рыцарству и дворянству также предоставлена особая камера, несмотря на сравнительно ограниченное число дворянских родов — всего 241; каждый род имеет право посылать своего представителя. Обыкновенно это право осуществляется через старейшего члена рода; в случае же его нежелания он может быть заменен каким-нибудь другим дворянином из того же или даже из другого рода. Это же дворянство, по статуту 1809 года, имеет право на половину, по меньшей мере, кресел в сенате.

Духовенство также пользуется правом собираться в особой камере. Дело идет, вполне понятно, о духовенстве лютеранском исключительно; другие исповедания терпимы, но в отправлении государственной власти участия не принимают. Из принадлежащих духовенству тридцати восьми голосов три находятся в распоряжении архиепископа и двух епископов, двадцать восемь принадлежат выборным от приходских священников, а остальные распределены между университетом и делегатами школьных учителей, до 1889 года набиравшихся исключительно из лютеран; по отношению к учителям истории это правило остается в силе по сие время.

Представители городов составляют камеру отдельно от высших сословий и от крестьян. Число депутатов от одной городской коммуны зависит от числа ее жителей; один выборный полагается на шесть тысяч душ. Избирательная коллегия состоит в городах из всех плательщиков местных налогов, за исключением высших сословий, солдат и домашней прислуги. Выборы бывают одно— и многостепенные в зависимости от местных постановлений; во многих городах введен множественный вотум, так что одно лицо может иметь два, три и более голосов, смотря по размерам платимых им налогов; наиболее обложенные имеют до двадцати пяти голосов. Из этого видно, что плутократия играет в Финляндии крупную роль в деле управления государственными делами. Все города вместе посылают пятьдесят восемь депутатов, из коих десять приходятся на Гельсингфорс и пять на Або. Что касается крестьян, то число их представителей, образующих особую камеру, равно числу судебных округов — всего шестидесяти двум. Здесь выборы двухстепенные — сначала делегатов, а затем уж депутатов. Право голоса предоставлено всем плательщикам податей, число же принадлежащих каждому голосов зависит от размера платимых им личных налогов, — новое подтверждение того факта, что богатые классы поставлены в наиболее благоприятные условия в деле пользования своими политическими правами. Чтобы стать депутатом, необходимо быть христианином и иметь, по крайней мере, двадцать пять лет. Статут сейма гласит, что при отправлении своих обязанностей депутаты ничем не связаны, кроме необходимости соблюдать основные законы. Это не мешает им находиться в зависимости от своих избирателей и преследовать задачи класса, тем более что вести дебаты и принимать решения они должны не в общем собрании, а в соответствующих камерах. Всякий закон, кроме основных, считается принятым, если три камеры высказываются за его принятие. Для внесения изменений в конституцию требуется единогласный вотум всех четырех камер. Высшая судебная власть принадлежит тому же учреждению, что и исполнительная — финляндскому сенату, известному вначале под именем «совета». Его президент, генерал-губернатор и президенты четырех камер назначаются императором; эти последние не имеют решающего голоса. Судебные и исполнительные функции распределены между секциями сената следующим образом: одна из этих секций является апелляционным судом и имеет право во всех случаях, кроме требующих назначения смертной казни, давать императору указания о применении им своего права — права помилования; хозяйственная секция ведает все гражданское управление Великого княжества и в то же время представляет род административного суда, которому можно жаловаться на действия чиновников. Что же касается общего заседания всех департаментов сената, то оно занимается исключительно теми делами, которые бывают поручены ему императорским указом.

Переписка императора с финляндской администрацией ведется через посредство статс-секретаря по делам Финляндии, находящегося в Петербурге. Этот пост поручался чрезвычайно опытным политическим деятелям, вроде Сперанского. В настоящее время он совершенно заменил комиссию по финляндским делам, состоявшую из государственных деятелей Великого княжества и благодаря этому имевшую возможность давать государю хорошие советы в делах, касавшихся Финляндии.

Этот беглый очерк финляндской конституции, которым заканчивается настоящая книга, быть может, приведет читателя к мысли, что, хотя и невозможно сомневаться в необходимости защищать относительную автономию Финляндии, но не следует смотреть на ее политические учреждения как на неподлежащие критике. Они, действительно, противны демократическим тенденциям нашего времени, и нужно надеяться, что как только нынешние затруднения отойдут в область прошлого и финляндский сейм перестанет бояться за сохранность вольностей и привилегий страны, в Великом княжестве зародится движение в пользу преобразования его устарелых учреждений. Чем раньше это случится, тем живее будут чувства симпатии и уважения передовых партий России к их предшественникам в великой борьбе за социально-политическое переустройство империи.


Примечания


1

М. Ковалевский. Осетинское обычное право в сравнительно историческом освещении.

(обратно)


2

Ср. Ключевский. Лекции по русской истории.

(обратно)


3

Часть этого племени смешалась с народами туранской расы и известна в наше время под именем чувашей.

(обратно)


4

В древнейших летописях мы находим на этот счет кое-какие сведения. Они сообщают, как в 867 году два военачальника Аскольд и Дир назначали печенегам сражение вблизи Киева.

(обратно)


5

В этом кроется смысл легенды о трех братьях: Рюрике, Синеусе и Труворе, воселившихся со своими дружинами в указанных выше местах.

(обратно)


6

Население Финляндии, за исключением небольшого числа шведов, составляющих высший слой, и немногих русских, состоит почти исключительно из финнов, делящихся на две ветви — тавастов и карелов. Линия, проведенная от Выборга к северо-западу от Ботнического залива, составляет границу между этими двумя народами. Тавасты ближе к морю, карелы же живут к востоку от вышеуказанной границы и образуют большинство внутреннего населения страны. Север ее занят лопарями, которых считают первобытным населением Финляндии. Сначала они жили, по-видимому, значительно южнее, на берегах озер Ладожского и Онежского. Они называют себя или саме, или самеедна, и дали Финляндии ее первое прозвище Суоми, под которым она была известна и древнейшим русским славянам, назвавшим ее Суом. Финны живут также и в Петербургской губернии, где они носят различные обозначения. Наиболее распространенные — тжоры, тингри и чухна. Это последнее название весьма часто употребляется жителями столицы в оскорбительном смысле по отношению к прислуге и к простолюдинам.

(обратно)


7

См. переписку между святыми чудотворцами в Валааме, — политический памфлет XVI столетия.

(обратно)


8

Летопись Велички — том I, стр. 73; цитировано Костомаровым во II т. его сочи нений. С. 408.

(обратно)


9

См. текст этой грамоты во втором томе сочинений Костомарова. Второе издание. С. 428–429.

(обратно)


10

См. Историю России Соловьева. Т. XI. Глава I.

(обратно)


11

Граф Селива, взявший на себя труд собрать все эти более или менее тайные административные меры, вполне справедливо настаивает на явном их противоречии с утвержденным императором постановлением Комитета министров от 14 июня 1868 года, в силу которого лица русского происхождения, православные или лютеране, могут приобретать земли в Западном крае даже и в том случае, если они женаты на польках или католичках.

(обратно)

Оглавление

  • От издателя
  • Предисловие
  • Глава I Как Россия сложилась
  • Глава II Государственные учреждения Московской Руси при первой династии
  • Глава III Московские учреждения в царствование Романовых
  • Глава IV Политические учреждения России в XVIII веке. — Реформы Петра Великого
  • Глава V Реформы Екатерины II
  • Глава VI Реформы Александра I. — Центральные учреждения
  • Глава VII Реформы Александра II. — Освобождение крепостных. — Сельское самоуправление
  • Глава VIII Реформы Александра II. — Местное самоуправление. — Губернское, уездное и сельское
  • Глава IX Реформы Александра II. — Реформы — судебная, военная, университетская и печати. — Политические вольности русского подданного
  • Глава X Положение Польши в Российской империи
  • Глава XI Положение Финляндии в Российской империи
    Взято из Либрусека, lib.rus.ec