Отцы и дети: настроения поколений на рубеже XIX столетия

В. Ключевский

[…] надобно припомнить историческое впечатление, под действие которого попало молодое поколение, всту­пив в действительную жизнь. Многие из этих людей помнили еще ту восторженную тревогу, какая овладела образованною молодежью при первых шагах нового цар­ствования; потом этим людям пришлось пережить много испытаний; почти все это были военные, преимущест­венно гвардейцы. Они сделали поход 1812— 1815 гг.; мно­гие из них вернулись ранеными. Они прошли Европу от Москвы и почти до западной ее окраины, участвовали в шумных событиях, которые решали судьбу западноев­ропейских народов, чувствовали себя освободителями европейских национальностей от чужеземного ига; все это приподнимало их, возбуждало мысль; при этом за­граничный поход дал им обильный материал для наблю­дений. С возбужденной мыслью, с сознанием только что испытанных сил они увидели за границей иные порядки; никогда такая масса молодого поколения не имела воз­можности непосредственно наблюдать иноземные поли­тические порядки; но все, что они увидели и наблюдали, имело для них значение не само по себе, как для их отцов, а только по отношению к России.

[…] При таком личном настроении, которое явилось результатом лучшего воспитания и обстоятельств харак­тера чисто политического, интерес к окружающей дей­ствительности у людей первой четверти XIX столетия должен был получить особое напряжение и вести к особым впечатлениям, каких не переживали их отцы. Эти люди все же мало знали окружающих, как и их отцы, но у них сложилось иное отношение к действи­тельности. Отцы не знали этой действительности и иг­норировали ее, т.е. и знать ее не хотели, дети продол­жали не знать ее, но перестали игнорировать. Военные события, тяжести похода, заграничные наблюдения, ин­терес к родной действительности — все это должно было чрезвычайно возбуждать мысль; эстетические на­блюдения отцов должны были превратиться в более оп­ределенное и практическое стремление быть полезны­ми. Легко понять, в каком виде должна была предста­виться окружающая действительность, как только эти люди стали вникать в нее. Она должна была предста­вить им самую мрачную картину: рабство, неуважение к правам личности, презрение общественных интере­сов — все это должно было удручающим образом по­действовать на молодых наблюдателей, производить в них уныние; но они были слишком возбуждены, чтобы уныние могло их заставить складывать руки. Один из немногих невоенных участников движения 14 декаб­ря — Кюхельбекер на допросе верховной следственной комиссии откровенно признавался, что главной причи­ной, заставившей его принять участие в тайном обще­стве, была скорбь его об обнаружившейся в народе порче нравов как следствии угнетения. «Взирая, — го­ворит он, — на блистательные качества, которыми Бог одарил русский народ, единственный на свете по славе и могуществу, по сильному и мощному языку, которому нет подобного в Европе, по радушию, мягкосердечию, я скорбел душой, что все это задавлено, вянет и, быть может, скоро падет, не принесши никакого плода в мире». Это важная перемена, совершившаяся в том по­колении, которое сменило екатерининских вольнодум­цев; веселая космополитическая сантиментальность от­цов превратилась теперь в детях в патриотическую скорбь. Отцы были русскими, которым страстно хоте­лось стать французами; сыновья были по воспитанию французы, которым страстно хотелось стать русскими. Вот и вся разница между отцами и детьми. Настрое­нием того поколения, которое сделало 14 декабря, и объясняется весь ход дела.

Курс русской истории. Соч. в 9 т. М., 1989. Т. 5. С. 226-228.

Миниатюра: Вильгельм Карлович Кюхельбекер

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс